Иногда мы гуляем по улице, но чаще — во дворе, от гаража до забора. Этот «плацдарм», как называет его Шварц, вычищен, поскольку иначе невозможно выехать из гаража. Лед, сугробы, оттаявшая вязкая земля, лужицы — все одновременно. Нет специальной темы для разговора. Но что-то явно его беспокоит, причем не воспоминания. Когда он вспоминает, у него совершенно другое выражение лица. «Звонила сегодня директор театра Елены Камбуровой. Лену выдвинули сейчас на Государственную премию, и им нужны отзывы о ней. Видишь, какое дело — раньше это было бы просто не- возможно, ее не признавали, считали диссиденткой...»
Две молчаливые ходки от гаража к забору и обратно. Потом вдруг: «Послушай, я вот по утрам слушаю музыку по радио, вроде самое лучшее, что есть сегодня...» Молчит. А затем взрывается: «Это такой кошмар, эти их певицы, да и мужики тоже! Меня поражают тиражи их дисков, а ведь в этой музыке нет ни одной темы, боже мой! Например, объявляют по „Свободе“...
Сначала объявляют, что она получила первый приз где-то там, потом — что у нее вышло девятнадцать миллионов дисков, и вот она начинает петь. И я ведь так понимаю, что поет она, наверное, не самое плохое, что у нее есть...
Но это же ужас, ужас... Такая деградация... Я не знаю языка, не знаю, о чем они поют, но думаю, что слова не лучше музыки. И серьезное искусство, серьезная музыка вырастает из этого. Полный тупик. Двадцать первый век. Наступила эпоха техники. И эпоха медицины. Это радует. А вот понятие красоты...
Есть замечательное определение: „Красота — это сияние истины“. Да... А эти названия: „Хит-парад“! Сегодня, допустим, „хит этой недели“. Ты понимаешь? Факир на час... Цивилизация и искусство никогда не идут рука об руку. Ушла эпоха великих дирижеров. Вот из последних — Бернстайн, Караян... Я говорю о дирижерах-исполнителях, толкователях. Таких уже почти нет». Горестно замолкает. Выходит из дома Тоня. Шварц ее увидел: — Куда это ты идешь? Ты вчера куда-то ходила в это же время, сегодня... — Вчера я ходила направо, — невозмутимо отвечает Тоня, — а сегодня я иду налево. И показывает хозяйственную сумку. Шварц: — За семечками небось? Тоня смеется, грызя семечки, отрицательно качает головой и уходит. Мы смотрим ей вслед, пока она не сворачивает за угол, и Шварц продолжает: — А киношники меня, конечно, развратили. Это надо психологически понять: в молодости я привык к тому, что у меня никогда не было денег. Я очень нуждался. И когда вдруг посыпались деньги (относительно, конечно) — допустим, я получаю 200 рублей в месяц, а тут сразу — 25 тысяч, тогда! — представляешь?
И пошло. Предлагают то, другое, а я думаю: «Я за три дня напишу эту музыку, и Соне отдам столько тысяч!» Я любил делать подарки, это да, это я любил. Учитывая со- размерность того, что я получал, и того, что я дарил, это были шикарные подарки. Женщинам, которых я любил, и родным, и друзьям. Вот я рассказываю, а в голове крутится фраза, которую я прочитал в одном интервью об особенностях воспоминаний: всякий, кто их пишет, пишет в основном о себе. Мне ведь уже перевалило за семьдесят, я имею права на воспоминания, но... Боже меня упаси идти по такой опасной дороге. Когда я говорю о себе, мне хочется рассказать о случаях удачного применения моей музыки, а задумывал я эту работу как воспоминания о своих товарищах. Вот вспомнил о Мотыле. Как же это не записать, когда следующая наша совместная работа была «Белое солнце пустыни», картина с поразительной судьбой... Первоначально она называлась «Спасите гарем», комедия. Авторы — Рустам Ибрагимбеков и Валентин Ежов. Я почитал сценарий и подумал: «А что же я могу тут сделать? Ни-че-го. Это не на мой характер, я не умею писать такую музыку». Так я думал, пока не посмотрел материал. Это имеет большое значение. У меня не возникает абстрактных идей. В кино, во всяком случае. Очевидно, у меня театральное мышление. Поэтому я и сосредоточился на этих жанрах. Посмотрел я материал, а Булат говорит: «Надо написать песню». Эпизоды картины снимались в Махачкале. Я был в то время там, познакомился с артистом, который играл Сухова. Ну и конечно, в этой картине играл мой друг, старинный друг, Павел Луспекаев, о нем разговор особый. Мне посчастливилось встретиться с ним близко в работе над замечательным спектаклем по книге американских авторов Дугласа и Смита «Скованные одной цепью», где он играл одну из главных ролей — там было всего две главные роли. У нас в переводе спектакль назывался «Не склонившие головы». В спектакле участвовала вся труппа Георгия Александровича, к тому времени сложившийся совершенно коллектив, играли прекрасные актеры — был дивный спектакль. Его готовил Зиновий Карагодский, он был тогда вторым режиссером у Георгия Александровича. Карагодский ушел потом от Г.А. и стал самостоятельно и очень плодотворно работать в нашем ТЮЗе. Он очень талантливый режиссер, своеобразный, оригинальный. И конечно, под од- ной крышей два режиссера ужиться не могут никогда. В пьесе «Не склонившие головы» было два великолепных солиста, уже, увы, ушедших из жизни: Ефим Копелян и Павел Луспекаев. Луспекаев пел мою песенку, негритянскую, которую я написал, как потом оказалось, достаточно верно в негритянском стиле. Так что к моменту съемок «Белого солнца пустыни» Луспекаева я уже очень хорошо знал. В тот момент он был очень болен, у него был облитерирующий эндартериит, ему отняли часть ступ- ней, это все было ужасно, но вел он себя очень мужественно. Это было прекрасное для меня лето. Я приехал на съемки в Махачкалу, встречался с Пашей. Он был изумительным человеком, обладал редким качеством, свойственным далеко не каждому актеру: он никогда никому не завидовал, был рад любому успеху своих товарищей.
Мне вспоминаются слова моего очень большого друга и, я считаю, старшего товарища, который дал мне очень много — Николая Павловича Акимова: «Актеру очень приятно, когда его хвалят. Но ничто не сравнится с тем наслаждением, которое испытывает актер, когда при нем ругают другого». Мне как раз повезло встретить в жизни таких актеров, которые не подходили под это определение. Вот и Пашу я за это очень ценил. Широкий, душевный, невероятного таланта человек. Никогда не забуду репетицию спектакля «Горе от ума», где он играл Скалозуба, реакцию актеров, когда он просто сидел, ничего не делал, только менял выражение лица — гениально. Но сыграть спектакль он уже не смог.
Окуджава дал мне слова песни «Ваше благородие», и я написал музыку. Песня понравилась и стала даже пользоваться некоторой популярностью. Недавно, в прошлом году, наше телевидение провело опрос по всей России, и мне было очень приятно, что самой любимой песней оказалась «Ваше благородие», А ведь сколько лет прошло? Мно-о-го, я полагаю, лет пятнадцать, если не двадцать. (На самом деле — тридцать. — О.З.) Ваше благородие, госпожа разлука, Мне тобою холодно, вот какая штука. Письмецо в конверте погоди, не рви...
/Не везет мне в смерти — повезет в любви! /Ваше благородие, госпожа чужбина! /Жарко обнимала ты, да только не любила./ В ласковые сети, постой, не зови, / Не везет мне в смерти — повезет в любви! / Ваше благородие, госпожа удача, / Для кого ты добрая, а кому — иначе. / Девять граммов в сердце, постой, не зови... Не везет мне в смерти — повезет в любви! / Ваше благородие, госпожа победа, / Значит, моя песенка до конца не спета./ Перестаньте, черти, клясться на крови,/ Не везет мне в смерти — повезет в любви! /
Если песня живет столько лет, да еще остается любимой, значит, что-то такое в ней есть. Я думаю, что это связано не с музыкой, а, скорее, с этими словами, это мое глубокое убеждение. И более того, это еще связано с самим героем. Тут я прихожу к одному любопытному наблюдению. Вот раньше — я имею в виду то военное время, когда я был всего лишь кинозрителем, — песня входила в жизнь с экрана. И только тогда, когда ее пел любимый герой. Так с экрана «сходили» песни и Никиты Богословского, и Дунаевского, и Венедикта Пушкова, и Шостаковича «Песня о встречном». Конечно, сама песня должна обладать некоторыми достоинствами: ясной мелодией, определенным смыслом, т. е. не быть банальной. В нашей песне была та особенность, которая дала мне возможность использовать ее не только как песню, но и как лейтмотив картины, потому что в трагических моментах, например, когда убивают нашего любимого героя Верещагина, звучит не просто песня, а ее трагическое изложение. Вместо слов, которые он пел: «Девять граммов в сердце, постой, не зови...», пронзительно щемяще звучала труба. Я долго искал эту интонацию, но вышла она у меня не случайно. Я сочинял песню, исходя из драматургии картины, представлял себе, куда я смогу мелодически трансформировать этот кусок и из лихой такой попевки сделать трагическую тему. Вот это, я думаю, задача любого композитора, пишущего для кино или театра: написать не просто хорошую музыку, а написать так, чтобы из нее можно было вытянуть и одно, и другое, и третье. Очень интересная проблема в этой картине была с гаремом, с этими девочками. Я не знал, что с ними делать. Дать просто восточный какой-то колорит — это то, что лежало на поверхности. И прежде чем сочинять эту музыку, я попытался разобраться в том, что же там все-таки происходит Две стихии: одна — это сам Паша Луспекаев, наш Верещагин, его трагическая судьба, его смерть — по сути дела, все другие положительные герои у нас выживают. Нет, не все. Там есть еще и другие смерти. Как ни странно, ужасно жалко этого Абдуллу. В те времена — я подчеркиваю — в те времена Мотыль, совершен- но вопреки всем идеологическим посылам соцреализма и политическим пристрастиям, сумел снять картину так, что все ее герои нам нравились. Помнишь Гюльчатай? Этих девушек? Это грустное, ироничное, но вместе с тем очень теплое «Женщина — это тоже человек!» Это ведь те добрые русские люди, которые не пришли никого завоевывать, а старались помочь и жить в дружбе. Люди хорошие сойдутся всегда, независимо от национального признака.
И в этом смысле картина очень добрая и очень гуманная. И когда он говорит «Восток — дело тонкое», я думаю о наших «мудрецах», которые развязали эту страшную войну с чеченским народом. Они бы вспомнили лучше этот афоризм «Восток — дело тонкое», не было бы такого кровопролития, такой трагедии с одной и с другой стороны. Абдулла — представитель «басмачей». Теперь это слово, слава Богу, уже не употребляется, ведь на самом деле они были борцами за свою национальную независимость. И Абдулла защищал честь свою, защищал свои обычаи родовые. И вдруг это становится понятным, и нам его жалко потому, что картина очень человечна и необычайно высока по своему этосу. И когда я все это обдумал, то понял, что мне важны не эти девочки, которые в конце концов выйдут из своего гарема или, наоборот, вернутся к своему властелину и будут продолжать традиции свои вековые. Это все было понятно. Там есть такая замечательная сцена, когда Сухов, сохранив им жизнь, приняв на себя целую цепь всевозможных переживаний, прощается с ними и уходит, а они в это время что-то едят.
Становится пронзительно ясно, что ни он в их жизнях, ни они в его особого места не занимают. Потому что это очень русский, крестьянский такой характер, родившийся в страшную эпоху революции, Гражданской войны. Простой крестьянин, добрый, прекрасный человек, вечный странник. Вечный странник... Я пытаюсь сейчас сам разобраться в том, почему эта картина стала одной из самых «долгоиграющих», долго живущих в нашем советском и постсоветском времени. Ее же крутят каждый год у нас по телевидению по нескольку раз редчайшая, счастливейшая судьба. А этот грандиозный, совершенно ненавязчивый момент, когда появляется на одну секундочку образ любимой девушки Сухова, идеальный образ такой русской красавицы...
Сухов ведь пронзительно тоскует, мечтая о ней. А когда в конце он уходит — он уходит в никуда. Потрясающий кадр, когда над ним летит стая птиц неизвестно куда, и он сам — как перелетная птица. Я знаю, что он всегда будет думать о своей любимой и что он ни- когда не придет домой потому, что кто-то всегда будет нуждаться в его помощи. И вот тут я решил, что я пойду по линии очень сложного, немного парадоксального контрапункта. Я попытался сочинить грустную, пронзительную тему в русском народном духе, которая вроде бы совсем не связана со смешными эпизодами в картине.
Я сделал ее в форме шарманки. Для мена шарманка — это жизнь. Когда говорят «шарманочная музыка», имеют в виду то, что она ужасно однообразная. А я задумывал только образ шарманки. Музыка эта всегда грустноватая, иногда даже драматическая. Особенно когда герой сочиняет свои знаменитые письма. Картина эта очень понравилась Куросаве. Он даже говорил, что это едва ли не лучший вестерн, который он видел. Этот фильм очень дорог для меня, и работа с Владимиром Мотылем была очень приятной. Он оставил след во всей моей по- следующей жизни. Хороший след, душевный. Но Мотыль — один из неудачливых режиссеров. Неудачливых не по творчеству, а по своей человеческой судьбе. Характер у него действительно трудный и даже неуживчивый, он человек очень высоких моральных качеств и устоев. Наверное, это удел всех очень талантливых людей — быть одиночками. Не ко двору он пришелся, начальство его не жаловало. Когда картину представили к государственной награде сразу же после ее выхода, мы не получили ничего.
Ни тогда, ни потом. Что интересно, и даже символично: она стала любимейшей картиной наших космонавтов — они брали ее с собой в космос. Я думаю, что это было похоже и на их судьбы: неважно, насколько ты смел и бесстрашен, а мысль о том, вернешься ли домой, всегда, наверное, присутствует. Я помню встречу с космонавтом Леоновым, очень умным, интеллигентным человеком. Он рассказывал о том, что у них есть такая игра: кто какую реплику и когда сказал в этом фильме. Что действительно интересно — картина нравилась всем. Во время съемок Мотыль по своим соображениям затягивал сроки сдачи картины, уговаривая меня взять вину на себя: «Тебе простят!» И я тянул с музыкой, как мог. А производство картины было совместное: «Ленфильм» и Московская студия экспериментальных фильмов. И вот встречает меня директор московской студии и говорит: «Ну что вы так долго возитесь с этой мурой, заканчивайте скорее». Тут я не выдержал и поспорил с ним на ящик коньяка, что это не мура, а первоклассный фильм, за что получил взгляд, предназначенный идиоту. Нет пророка в своем отечестве.
Завадовская О. З 64 Беседы с Исааком Шварцем. 1994–2005. — М.: Прогресс-Традиция, 2013. — 280 с., ил.