...В 1943 г. студия только вернулась из эвакуации. Многие режиссеры были не удел. Запущенный в Самарканде фильм, над которым работали А. В. Иванов и М.С. Пащенко, был законсервирован из-за сомнений в сценарии. Держать их просто так, без работы, на оплате студия не могла. Им предложили помочь фильмам, находящимся в работе, чем каждый сможет.
Мы с Толей[1] заканчивали тогда «Краденое солнце» (начатое А. Трусовым), и нам были нужны фоновщики. Очень вежливо было предложено Иванову и Пащенко попробовать свои силы в качестве фоновщиков. Было ужасно совестно учить «мэтров» и требовать от них исполнения в заданной манере. Но приказ есть приказ — и задание было дано.
«Мэтры» оказались слабаками, и после двух попыток мне пришлось, щадя их самолюбие, переделать несложные акварельные фона, чтобы они могли войти в производство. Оба поняли, что не справились, пошли в дирекцию и от продолжения отказались.
Но в контакте со мной увидели мою мастеровитость и кое-какие познания и намотали это себе на ус.
Первым на нас клюнул Мстис. (Так в его отсутствие мы называли Мстислава Сергеевича Пащенко. Правда, здесь не было ничего обидного. Но это было неуважительно.) У него была задумана и проработана в раскадровке и даже в нескольких эскизах сказка «Песенка радости» — чукотская или нанайская, уж я не знаю. В общем, это было повторением «Джябжи» (по материалу), сделавшей Пащенко уважаемым метром ленинградской школы и способствовавшей признанию его неоспоримых режиссерских достоинств и таланта. Он добился того, чтобы «Песенку радости» включили в план. Мы с Толей заканчивали «Пропавшую грамоту», а он уже провел с нами предварительные переговоры, чтобы заручиться нашим согласием.
Мстислав Сергеевич был из той породы людей, про которых говорят: мягко стелет, да жестко спать.
Он был типичный ленинградец. Безукоризненно вежливый, с тихими вкрадчивыми манерами и внешне бесстрастный. Здоровье его всегда было на грани катастрофы. Дистрофик, обладающий букетом заболеваний — таких тяжелых, что удивительно, как он мог двигаться и работать даже в таком замедленном темпе. Однако вялость и расслабленность его была лишь внешней. Дух его, принципиальность и упрямство были настолько сильны, насколько он был внешне слаб. Переубедить его было невозможно. В особо тяжелых случаях лицо его теряло всякое выражение, становилось каким-то отсутствующим, и лишь губы шептали упрямо требование, которое надлежало исполнить, чтобы не вызвать его гибели.
Приходилось уступать, хотя в некоторых случаях лучше бы настоять на своем, ибо он обладал некой излишней сентиментальностью на грани «слюнявости». И эти «розовые слюни», как мы безжалостно окрестили их, с нашей точки трения, портили некоторые его картины. В качестве примера можно привести «Машенькин концерт» — там некому было противостоять ему, привнести некоторую мужественность.
Про внешность Метиса можно сказать только, что она очень ему подходила. Представьте себе вытянутый в высоту, обтянуты й кожей череп с удлиненной нижней челюстью, глазами, глубоко посаженными, но вместе с тем выпуклыми. Не очень темными, но подобными маслинам. Короткий вздернутый нос с темными круглыми ноздрями. Подбритые сверху, почти незаметные усики, прилизанные редкие волосики, зачесанные назад. Небольшой ротик, с «сепелявым» дефектом прикуса, все время округленный в виде буквы «о».
Худая прямая фигура, невесомая, с вкрадчиво выдвинутой вперед, излишне вежливо, при разговоре — почти угодливо, головой.
Одевался скромно, почти бедно. И так же жил — в скромной комнате и бедновато. Содержал на свою зарплату жену и двух дочерей.
Несмотря на репутацию душевного человека, почти никогда не разговаривал (может быть только со мной?) на интимные и житейские темы. Никогда не интересовался чужими невзгодами. Наверное, хватало своих. Но вежливость и внимание к окружающим его людям не позволяла быть с ним запанибрата даже Дежкину, который в худшем случае, обращался к нему: «Мстис! Вы...» и т.д.
Смеялся, как бы пережидая, когда кончит смеяться партнер. Тихо, открыв рот и прижав к нижней губе аккуратный язычок.
При неприятном разговоре или конфликтной ситуации лицо его становилось жестким и непреклонным.
Его вершина — альянс с Дежкиным в работе над «Необыкновенным матчем».
Он был организующей и связывающей силой, ограничивающей буйный, без чувства меры темперамент Бориса. Его интеллектуальной пружиной. Все остальное потрясающе профессионально и изобретательно делал Дежкин. Картина эта была и остается лучшей веселой детской картиной «Союзмультфильма».[2]
Мигунов Евгений. Из воспоминаний./ Публ. Г. Бородина. // Кинограф.. -2001. №10. с. 138-158