Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Человек всерьез привлек интерес и сочувствие театра

‹…› Привыкнув к лицам актеров, мы начинаем различать среди яростно спорящих молодых людей долговязого, простодушного в своем радикализме Николая Морозова (Р. Суховерко), волевую, с нервным, подвижным лицом Веру Фигнер (Л. Толмачева), маленького, собранного в комок энергии Александра Михайлова (А. Мягков). А впереди других — две фигуры, которые естественно выходят в центр спектакля: Андрей Желябов и Софья Перовская, главные герои «Народной воли», по праву приковывающие к себе наибольшее внимание зрителей.

‹…› Прирожденный конспиратор Александр Михайлов мечтает о создании такой организации, «которая станет для своих членов всем — религией, молитвой, станет действовать, как шестеренки часов». «Мы должны контролировать друг друга. — развивает он свою любимую мысль, — все слабости наши, вплоть до интимных, должны знать. Что у каждого в кармане, в бумажнике. Надо выработать привычку к взаимному контролю, чтобы контроль вошел в сознание». А. Мягков, играющий Михайлова, произносит эти слова с искренней убежденностью, и мы лишь потом начинаем раздумывать, что это — хорошо или дурно?

Нет сомнения, что основанная на таких началах организация заговорщиков будет действовать по-своему эффективно. Но где гарантия, что возведение революционного дела в почти религиозный послуг, граничащая с фанатизмом подозрительность и контроль друг за другом не подействуют губительно на личность заговорщика, не сдавят, не обузят его человеческие чувства?

А ведь это в конце концов может наложить печать и на характер самого движения.

Театр показывает, как сильно переживают герои-народовольцы свою трагическую замкнутость, как часто возвращаются к надеждам на временность террора и возобновление социалистической пропаганды в народе, как чувствуют внутреннюю опасность тактики, втягивающей их в колесо все новых и новых покушений и убийств.

Лакшин В. Посев и жатва // Олег Ефремов и его время. М.: Международный благотворительный фонд К. С. Станиславского, 2007.

‹…› ...вслушайтесь в пьесу, разве Медведенко, например, не о важном говорит? Разве его слова о том, как живет «наш брат, сельский учитель», — пустые слова? В спектакле «Современника» они звучат убежденно и веско. Кстати сказать, А. Мягков хорошо играет Медведенко, и судьба этого человека, которым все помыкают, горестные жалобы которого никто слушать не хочет и который всем обделен — деньгами, вниманием, любовью, — выходит в спектакле на первый план. Видно, что этот человек всерьез привлек интерес и сочувствие театра. Недаром режиссер даже вернул в текст пьесы именно несколько реплик Медведенко, в свое время вычеркнутых Чеховым при подготовке «Чайки» к печати. Если десять лет тому назад в спектакле МХАТ Медведенко был почти вовсе незаметен и не нужен, то тут он неожиданно принимает на себя обязанности единственного положительного героя. Вдруг понимаешь, что вся пьеса смотрится и ставится с позиций Медведенко, с точки зрения Медведенко.

И в этом есть вполне определенный, быть может, даже неизбежный для «Современника» смысл. Люди, подобные Медведенко, маленькие, но честные, обиженные судьбой и обществом, всегда вызывали симпатию этого театра. Идеи преодоления социальной несправедливости, защиты скромных и благородных профессий, как и характерная брезгливость по отношению к людям, эксплуатирующим свое положение «при искусстве», отвращение к их неоправданному «жречеству» и столь же необоснованному благополучию, неоднократно — и с подлинной силой — звучали со сцены «Современника».

Рудницкий К. Чехов [отрывок из главы] // Олег Ефремов и его время. М.: Международный благотворительный фонд К. С. Станиславского, 2007.

‹…› Магия чеховского «настроения» властвует надо всем и все объединяет, а объединить надо многое. Потому что по давней мхатовской традиции «Чайка» решается не только как драма искусства или драма жизни, но как то и другое разом, и все в ней важно, и все важны.

Судьба чеховских традиций МХАТа различна. Иные из них прикреплены к своему времени и в нем остались; другие, соединившись с новым, дошли до наших дней. Но есть нечто самое главное, без чего нельзя говорить о «мхатовском Чехове», — это люди, герои Чехова, и отношение к ним. «У Чехова интересен склад души его людей», — писал К. С. Станиславский. Так вот по-мхатовски этот склад души должен быть именно интересен, а люди — при всех своих слабостях — близкими и родными, и даже досада, даже ирония, которую вызывают они, не должны вести к отчуждению.

Это не первая встреча Ефремова с «Чайкой». Ставя ее десять лет назад на другой сцене, он остался холоден к этим людям, к их жизни, которая казалась ему суетной и прозаичной. С тех пор многое изменилось. Придя во МХАТ, Ефремов начал ставить Чехова с начала — с «Иванова», и это дало ему иную точку отсчета, иные критерии чеховского. Настроившись на «мхатовскую волну», он понял и принял героев «Чайки», проникся поэзией этой загадочной пьесы.

Путь для однозначных и скорых актерских решений в новой мхатовской «Чайке» закрыт. К людям здесь внимательны, видят сложность каждого. Пусть ссоры часты, но герои этого спектакля сталкиваются прежде всего с судьбой. Сила обыденности затягивает их, они противостоят ей, каждый по-своему, отсюда и мечты молодых о сцене, и музицирование Шамраева, и книжная мудрость, которой Медведенко пытается заслониться от нужды. Вряд ли кому-то из них «суждено победить», но и остаться верным себе — немало.

Эту верность себе увидели в Треплеве, и он, с его беспокойной душой, недовольством собой, одержимый высшими и вечными вопросами бытия, близок театру. Близок, наверное, и потому, что здесь уже узнали Иванова, поверили ему и полюбили его, а у Треплева, в сущности, та же драма — драма безверия, бесцельности, драма времени.

Треплев у А. Мягкова искренен, беззащитен, целомудрен в выражении своих чувств. Нет в нем ни эпатажа, ни надрыва, свою судьбу он принимает с достоинством чеховских людей, он более других способен любить и более всех одинок. Одиночество ясно с самого начала, с первого его появления, и грустной негромкой мелодией идет до конца. В конце, однако, хотелось бы ощутить большую силу и глубину его душевного потрясения — он слишком ясен в финале, мучительность его самооценки снята, в неизбежность его гибели не очень веришь.

‹…› Объективность спектакля в том, что оба они — Тригорин и Треплев — рассмотрены здесь с одинаковой мерой внимания к ним, у каждого — своя правда и своя беда, хотя дороже театру Треплев. Не потому, что эстетика его ближе — наверное, наоборот, но в нравственном плане своей цельностью и чистотой он предпочтительнее Тригорина. Недаром так меняется Тригорин Калягина от первого к последнему акту: застенчивый и тихий в начале и фатовый, самодовольный, благополучный в конце.

Шах-Азизова Т. Новая «Чайка» МХАТа // Олег Ефремов и его время. М.: Международный благотворительный фонд К. С. Станиславского, 2007.

‹…› Здесь нет привычного противоборства разных «партий», столкновения героя и среды, людей пошлых и людей творческих. Все измерены иными мерками. Каждый человек со своей драмой выслушан внимательно и расценен по справедливости, без запальчивости. Прежде, в «Чайке» «Современника», Ефремов — с высоты своей молодости — относился к чеховским персонажам почти пренебрежительно, даже неприязненно, они казались ему малосимпатичными. Теперь его взгляд более вдумчив и человечен. Мучительные поиски чеховских героев, их попытки вырваться из рутины жизни к ее поэзии, найти «новую эру в искусстве» — созвучны его душе.

Посмотрите, как настойчиво выезжает вперед беседка, где Треплев устроил свой театр. Она становится сценическими подмостками не только для него и Нины Заречной. Тут каждый по-своему проживает, «проигрывает» перед нами свою судьбу. Молодой человек в простой черной рубашке, чем-то похожий на современного режиссера, делающего первые шаги (таким играет Треплева А. Мягков), потом появится тут, в беседке, и с ружьем, и с убитой чайкой. Добрый, ранимый, совсем лишенный той агрессии, которая помогает пробиться, он так и уйдет из жизни сломленным, не знающим, в чем его вера. И последними словами («человек пишет, не думая ни о каких формах») зачеркнет свои собственные открытия.

Строева М. Колдовское озеро // Олег Ефремов и его время. М.: Международный благотворительный фонд К. С. Станиславского, 2007.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera