Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Не по-ночлежному чистый

‹…› Кажется, Галина Волчек, ставившая пьесу, вспомнила то слово, которое изначально было проставлено автором в заглавии — «На дне жизни» — и потом исключено по совету со стороны. Кажется, она ставит на сцене «Современника» прежде всего эту самую жизнь, входившую когда-то в название. И пьеса, из которой извлекали прежде всего проблемы, связанные с философией начала века или с его социальной практикой, выглядит на сцене «Современника» до удивления свежей. Здесь рассматривали не столько стоящие у Горького вопросы, сколько самую жизнь, их предлагающую, людей.

Едва ли замысел изначально был таков: в спектакле сейчас еще видны не сходящиеся друг с другом нити истолкований; четвертый акт кажется подчас сумбурным — невооруженным глазом видно, что над ним бились долго, толковали так и эдак, не придя к стройности. Само собой, это говорится не в комплимент. Но нет худа без добра. В спектакле «Современника» зато предстало с очевидностью житейское непосредственное, человеческое содержание старой пьесы.
‹…›
Ничто не символизируется. Описываются реальные обстоятельства и реальные люди, как описывались они тем же Толстым после посещения деревень в голод или Чеховым, писавшим с Сахалина. В том, в другом и в третьем случае описана русская жизнь в очередном ее варианте (кстати, на спектакле «Современника» впервые подумалось: а ведь Горький совсем незадолго до того, как сесть за «На дне», прочитал только что вышедшее в 1900 году «Воскресение». Прочитал написанную Толстым тюремную общую камеру и каторжное общежитие, еще один — ужасный, но в ряду других — вариант все той же русской жизни. Камера «Воскресения», быть может, и подтолкнула автора «На дне» написать эту небывалую до того на сцене вынужденную общность в тесноте?).

Жизнь, не удивляющая, не чрезвычайная для того, кто ее разглядывает и воспроизводит, проживается перед нами на сцене «Современника». Режиссерский свет поставлен так, что здесь нет никаких романтических сполохов, никаких тревожно-возвеличивающих ракурсов: ни одна фигура не укрупняется, но зато ясна и пластична. Все видно, как есть. Результат такого освещения неожиданно оптимистичен: выясняется, что всякий человек здесь своей цены, как говорит Лука, действительно стоит. Не людской самовозгорающийся мусор, не труха, не лузга, а люди битые и мятые, но не стертые — со своим чеканом, еще различимым на каждом.

В идеале этот спектакль следовало бы смотреть столько раз, сколько в нем ролей, — так уж он построен.

Ну вот хоть этот Барон — А. Мягков, не по-ночлежному чистый, в белой рубашке, стирка которой составляет, вероятно, ежедневную дополнительную обязанность Настеньки. И она стирает привычно, то есть не без раздражения и не без какой-то приятности для себя, потому что отношения Барона и Насти в спектакле — это вовсе не сожительство сутенера и проститутки, а отношения живые, обыденные и довольно теплые — в общем-то, семья. И дурацкую книжку «Роковая любовь» Барон отнимает у Насти не со скуки и не для издевки, а, если угодно, чуть ли не воспитывая ее литературные вкусы — бог знает что она читает целыми днями, чушь какую-то, а ему не все равно. Настя — Т. Лаврова за книжку держится не потому, что в жизни ничего нет, что это ее опиум, ее обезболивающее средство, а потому, что эта вычурная лабуда в гувернантском переводе ей попросту интересна. К тому же это единственная книжка в ночлежке — она читает, а другие не читают и ни о чем таком, о чем думает она, не думают. И плачет она над «Роковой любовью» там, на кухне, где ее увидит Лука, еще и от радости, что способна плакать над возвышенным. Отношения этой Насти к Барону держатся уж точно не на том, что он защищает ее и ее заработки от здешнего хулиганья, — куда ему... И не этого ждет от него Настя — Т. Лаврова. Она, в сущности, живет с Бароном, немножко видя в нем того самого, благородного любовника в лаковых сапогах. Того зовут Раулем, Гастоном, а как зовут Барона? Не дедушкиным ли именем Густав?..

Стоит вслушаться, как Настя, не стерпев, однажды скажет Барону, что он живет ею, как червь яблоком. Настя произносит эту фразу отчаянно, — так, будто для Барона она прозвучит оскорбительным откровением, будто ему самому его сутенерство не самоочевидно... И посуду бить вслед за тем в ярости она станет не спьяну, а потому, что все вокруг расхохочутся: тоже Америку открыла! А у Барона, который постеснялся не посмеяться вместе со всеми, начнут-таки скрести кошки на душе, и он даже не станет врать, будто идет мириться с Настенкой из боязни лишиться денег на опохмелку; только в открытую что не признается перед всеми: одна она у него. «Пойду, посмотрю... где она? Все-таки... она...».

Соловьева И., Шитова В. Люди одного спектакля // Театр. 1969. № 3. С. 12.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera