Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Пассионарий

В девяностые годы прошлого века я вместе со своими коллегами делал для телевидения программу «XX век в кадре и за кадром». Это был цикл телевизионных портретов крупных художников кино, как зарубежных, так и советских, российских. Конечно, мне хотелось сделать передачу о Сергее Федоровиче, тем более что в те ломкие демократические годы вокруг него словно заговор молчания образовался, как будто и не было в культуре XX века такого выдающегося мастера, как Бондарчук. Я считал, что просто-таки обязан напомнить стране о человеке, о художнике, чье творчество является нашим национальным достоянием.

Отношения к тому времени у нас с Сергеем Федоровичем сложились хорошие, можно сказать — доверительные. Друзьями мы быть не могли, разница в возрасте большая, мы — люди разных поколений, но относился он ко мне по-товарищески.

Познакомился я с ним в 1974 году. Я заканчивал ВГИК, режиссерскую мастерскую Игоря Васильевича Таланкина, работал у него на картине «Выбор цели» ассистентом режиссера по актерам и отвечал за доставку на съемочную площадку исполнителя главной роли академика Курчатова — Сергея Федоровича Бондарчука. Я ездил с водителем на студийной машине к нему домой, ждал, пока он выйдет, иногда подолгу ждал, бывало, звонил своему начальнику — главному ассистенту по актерам Василию Николаевичу Бадаеву:
— Что делать-то? Бондарчук не выходит.
Василий Николаевич, кадровый мосфильмовский ассистент (он еще на «Войне и мире» работал), давал указания:
— Без паники. Жди. Выйдет.
Наконец двери лифта раскрывались, Сергей Федорович делал удивленное лицо:
— Давно ждешь? Что ж снизу не позвонил?
— Я звонил! — отвечал я даже чуть сердито. Ассистентом я был старательным, наверное, он это отмечал:
— А-а... Ну, поехали.

Мы ехали на съемку, он расспрашивал, какой фильм я думаю снять на диплом, вообще разные у нас были разговоры: о жизни, о профессии...

Потом, кажется, это был 1989 год, мы с Сергеем Федоровичем оказались в делегации советских кинематографистов, приглашенных в Западный Берлин на открытие Европейской академии кинематографических искусств и первое вручение премии этой новой киноакадемии под названием «Феликс». Европейцы придумали «Феликса» как альтернативу американскому «Оскару». Сейчас этот «Феликс» заглох, не достиг оскаровской репутации, а тогда был размах, церемония устраивалась с помпой, съехались самые звездные мастера европейского кино... и я имел честь. Мы пробыли там меньше суток: днем прилетели, вечером — торжество и банкет, утром — обратно в Москву. И так получилось, что мы с Сергеем Федоровичем эти неполные сутки провели вдвоем, практически не расставаясь, хотя компания наша была представительная: Сергей Параджанов, Никита Михалков... Я среди европейского кинобомонда немножко терялся, Сергей Федорович меня опекал. Со смокингом, помню, справиться не мог — взял напрокат в костюмерной «Мосфильма», а как с ним обращаться, не знаю; он мне показал, как надо надевать смокинг и бабочку... Сам был элегантен, фактурен, великолепен, приближался уже к 70-летию, а красив необыкновенно. Держался он на этой церемонии с потрясающим достоинством. Не суетился, ни к кому не кидался здороваться. Это к нему или подскакивали с распростертыми объятиями, или с уважением подходили самые именитые иностранцы, ему стремились засвидетельствовать почтение. Кого-то и он обнимал, кому-то пожимал руку. Он вел себя так, будто в этом собрании видных кинематографистов континента самый главный. И был прав. Он знал себе цену. Но в такой манере поведения не было никакой надменности, ничего оскорбительного для окружающих. Есть такие русские люди — неважно, режиссер с мировым именем, академик или пастух, — поговоришь с ними пару минут и отмечаешь их простое и благородное достоинство. Таким достоинством награждает природа, Бог награждает. Сергея Федоровича отличала именно такая врожденная человеческая стать.

Там была одна любопытная история. На банкете выступал хорошо известный в Западной Германии молодой музыкант и исполнитель: сам играл и пел песни на немецком, английском. Хорошо пел. Сергей Федорович подошел поближе, слушал, и я рядом стоял. Вдруг этот парень сходит с эстрады и прямиком к нему:
— А я вас прекрасно помню: вашу картину «Судьба человека» и вас в главной роли.
Бондарчук удивился:
— Ты и русский знаешь?
— Я русский эмигрант, родители уехали, когда мне 12 лет было. «Судьбу человека» в детстве много раз смотрел и здесь всегда смотрю, когда по телевизору показывают. — Парень немножко смущается, но не отходит. — Я скоро здесь заканчиваю. У меня свой ресторан. Не откажите, Сергей Федорович, от всей души приглашаю.
Бондарчук посмотрел на меня:
— Поехали?
— Конечно, поехали. — Разве я мог ответить иначе?

В ресторан мы попали к трем часам ночи. Но народу оказалось много: и немцы, и наши, выходцы из России. Его узнали мгновенно, долго аплодировали, потом подходили к нашему столику. В гостиницу мы вернулись утром, вещи собрали и — в аэропорт.

Наверное, он запомнил это путешествие в Берлин и то, как мы жили там «ночной жизнью»... Может, поэтому, когда я задумал делать о нем программу и пришел к нему с этим предложением, согласился сразу и с готовностью.

Наша группа приехала к нему домой, поставили камеру, сели мы друг против друга, и пошла беседа.
— Сергей Федорович, — начал я, — наверное, надо сказать, что снимаем мы вас 22 июня — в трагическую годовщину начала войны.
— Да-а... Когда я слышу «Вставай, страна огромная», или «Эх, дороги», или «Соловьи, соловьи, — голос у него дрогнул, — не тревожьте солдат», у меня всегда горло перехватывает. Фронтовиков наших — с каждым годом их все меньше — надо лелеять.

Разговаривали мы долго, больше двух часов. Камера работала без остановки. К сожалению, много материала в передачу не вошло, лежит он сейчас где-то в архивах Российского телевидения...

За все время съемки он не выпускал из рук четки, объяснил: нервы успокаивает... Выстроенного плана нашей беседы не было. Но как-то очень быстро она приобрела оттенок исповедальности, причем создал это настроение он. Вдруг поделился:
— Меня считают трагическим актером, на самом деле я комедийный актер.
А я же подготовился: знаю — ни одной комедийной роли у него нет; не удержался и перебил:
— Вы комедийный актер?!
— Во-от... Об этом знает только Гия Данелия, а ты не знаешь, что я комедийный...
Мне оставалось только парировать:
— Но я чувствую!
Он засмеялся:
— Правда?

Сквозь смех проступила в этом «Правда?» какая-то мальчишеская, веселая интонация. Не исключаю, что, обратив мое внимание на свою комедийность, он таким образом предлагал себя как актера (наверняка же знал, что я снял несколько комедий). Он хотел сниматься! И я не впервые тогда подумал: а ведь то, что он актер, для него важнее всего, выше всего; эту часть своей творческой судьбы он любит по-особому преданно, лелеет в себе этот Богом данный актерский дар. Конечно, он сыграл много прекрасных ролей, и все же, с моей точки зрения, он прежде всего режиссер, мастер экстра-класса. Но бывает, что люди такого масштаба, таланта в своем истинном предназначении заблуждаются. Наблюдая, как Сергей Федорович общается с актерами, я всякий раз убеждался: он их не просто любит, ценит — он боготворит актеров. Возможно, думал я, это потому, что он сам актер; более того, мне казалось, что свое актерское существование он считает главным в жизни, а все остальное — это не столь и важно. Так я иногда чувствовал... может, ошибаюсь...

...А на той съемке я чувствовал его теплоту, порой — отеческую теплоту. В какой-то момент я понял, что эта беседа с ним очень важна для меня. Он не ждал моих вопросов, сам размышлял о том, что ему дорого, вовлекал меня в свои истории, да так, что я вдруг забывал, кто здесь ведущий. А он начинал новую тему:
— Ты не замечал, как питает человека степь?
Я от неожиданности даже рассмеялся:
— Со степью, Сергей Федорович, прямо скажу, у меня пробел.
Но он будто не услышал:
— В степи у меня силы появляются богатырские. Лес для меня всегда немножко пугающий, а степь... степь — это удивительно...
Я поразился вдруг проступившей в его голосе красоте, когда он произнес слово «степь» ‹…›.
— Есть три степных рыцаря. Это Гоголь — помнишь, как в «Тарасе Бульба» он описывает степь, колыханье трав?.. Это Чехов в своем маленьком шедевре «Степь». И это Шолохов!
Он замкнулся, молчал так, что вторгнуться в это его молчание я не решался и лишь старался угадать, где сейчас его мысли: может, он хочет прочесть отрывочек из кого-то из перечисленных наших гениев? А он вдруг сказал:
— Солженицын позавидовал славе Шолохова. Я принимаю его творчество, но не приемлю отношения к Шолохову.

Он был необыкновенно откровенен, по-моему, откровенен, как никогда. По натуре он человек достаточно закрытый, огражденный и еще — осторожный, опытный: отлично знает, что можно сказать при включенной камере, что нет, а тут он камеры не замечал. Как будто предчувствовал... и стремился выговориться:
— Я в самом начале перестройки заявил, что не собираюсь перестраиваться. Пусть ко мне подстраиваются. Я от своих убеждений, от знаний, от того, что мне дорого в литературе и в искусстве, не отрекусь. В этом, по-моему, единственное спасение. — И с резкой убежденностью добавил: — Я всегда был свободен.

Через четыре месяца его не стало. Моя передача — последнее в жизни большое интервью Сергея Федоровича для телевидения. К счастью, нашу программу о себе он увидел. Чувствовал себя уже плохо, позвонила Ирина Константиновна, передала мне его благодарность. А я все вспоминал его глаза. Обычно, когда человеку недолго осталось, глаза тускнеют, а у него глаза горели! И сам он был в день нашей съемки полон жизни, энергии. Я смотрел на него и восхищался — с каждым годом восхищаюсь все более — его необычайным внутренним стоицизмом.

Июнь 1994 года: ситуация вокруг его последней работы «Тихий Дон» чудовищная; незавершенную картину у него отняли, и неизвестно, сможет ли он ее завершить когда-нибудь. Когда фильм не выпускается, отправляется «на полку», это тоже беда, но история с «Тихим Доном» была страшнее. Ведь работа проведена гигантская, столько сил вложено, и нет никакой надежды, что картина состоится, что ее увидят. Рядового зрителя это вряд ли сильно проймет, это может понять только брат-режиссер. Для режиссера утрата картины — настоящая трагедия. Конечно, Сергей Федорович переживал колоссальную драму. Но он не то что не жаловался, он ни в малейшей степени не показывал, как ему тяжело. Он проявился (думаю, не только для друзей, для недругов тоже) как человек огромной силы воли, человек редчайшего мужества. Если кто-то хочет раскромсать режиссеру сердце, надо лишь найти способ уничтожить его фильм. Вот ему и кромсали сердце, а он стоял как скала, на пределе последних сил...

Для меня Сергей Федорович Бондарчук являет тип исключительно могучего и вместе с тем простого, чистого русского художника. Художника потрясающей самобытности. Есть и в нем самом, и в том, что им создано, та безыскусная, неподдельная правда, что идет от самого сердца. Это не значит, что он мало эрудирован; Сергей Федорович был великолепно образованным. Но его таланту была абсолютно чужда рациональность. Его творческая доминанта — глубокое, сильное чувство, что, впрочем, присуще всем настоящим русским художникам, вообще настоящим русским людям. В этом смысле Сергей Федорович был, если можно так сказать, удивительным русским человеком. Его пронзительная страстность, его внутренняя эмоциональность — это явление природы. Подчеркиваю — природы, а не воспитания, не приобретенного опыта.

И вместе с тем, что тоже очень важно, он был исключительный работяга. Непосредственно в деле мне его повидать не пришлось, но по всему, что я про него знаю, он — человек колоссального трудолюбия и энергии. Это тоже национальная черта. Хотя, что греха таить, любит русский человек и на печке полежать, пятку почесать.

И может быть, чтобы компенсировать эту нашу некоторую леность, на Руси рождались совершенно сумасшедшие энергетические фигуры. Нет в истории другого народа такого царя, как Петр Первый. Я привел Петра как пример государственного деятеля, а государственные деятели — они всегда на виду. Но личности с такой фантастической энергетикой появлялись и появляются во всех сферах, природа время от времени их вкрапливает в нацию. Они берут все трудности на себя, они ведут за собой народ, благодаря им все работает, строится, выигрываются войны, человек летит в космос, создаются бессмертные произведения. Выдающийся русский ученый Лев Николаевич Гумилев о таких людях писал, что в них наличествует необоримое внутреннее стремление к целенаправленной деятельности. Причем достижение намеченной цели представляется им ценнее даже собственной жизни. Гумилев назвал таких людей пассионариями. Сергей Федорович Бондарчук из этой породы. Для меня он однозначно — пассионарий.

А он после Пятого съезда Союза кинематографистов СССР пришел к убеждению, что никому не нужен, что его все забыли. Такими горькими соображениями он делился со мной, когда мы летели в Германию, на первый «Феликс». Да, в то время много несправедливых, оскорбительных выступлений раздавалось в его адрес, в газетах глумливая шумиха не утихала, «демократические» журналисты склоняли на все лады его намерение снять «Тихий Дон». Зарвались газетчики: уж кто-кто, а Бондарчук заслужил право делать то, что хотел... ‹…›

Шахназаров К. Пассионарий // Литературная газета. 2010. № 38. С. 9.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera