Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Белье и штопка
Надежда Васильева о костюмах DAU

2007 год. Голый двор «Ленфильма». Кусок корявого асфальта перед входом гардероб. В чьих-то руках небольшой альбом для какого-то кинопроизведения: фотографии персонажей в халатах, передниках, с подоткнутыми подолами. Одна страница, вторая, девятая... И помню еще чей-то голос: «Он сказал, что переплюнет Германа!» Настоящий проект «Люди ХХ века» Августа Зандера. Следующий кадр памяти — навестила коллегу Сашу Смолину в костюмерной. Ряды разноцветия. Красного много. Но есть розовый и зеленый. И синий. И желтый. Приученная с института к лозунгу «Больше грязи — больше связи», удивилась. 

Август Зандер. Фото из проекта «Люди ХХ века»

Я не высоколобик, как кинокритики. И корона не падает, так что вопросы задаю всякие. Саша назвала фамилию режиссера. И все вдруг встало на свои места: Хржановский Юрий Борисович, художник того времени, о котором и в котором молодой человек с такой же фамилией снимает кино. Подход у него молодой, амбициозный, но это не пегое кино, а филоновская школа. Синие руки красноармейца, цветная черепица и яркие вязаные чулки в «Сибирских партизанах» (1927), а в целом — картина времени. Филоновцы делали потрясающие костюмы к спектаклям в театре Дома Печати (театр Пролеткульта). Там «театралили» мои дедушка с бабушкой. Филонов ползал по полу, расписывая декорации на фанере. В Москве — Мейерхольд, у нас — Терентьев. Всех убили. Уже на съемках около Спаса на крови картинка из многоцветия сложилась в сочную, энергичную и вместе с тем страшноватую. А что до того, что режиссер орал — так они все орут. С мягким режиссером все равно жестко спать, неинтересно, соломку негде подстелить. После съемок в костюмерной лежала гора обуви и трусов. Трусы потом увезли в Харьков, а обувь распродавали по другим картинам, потому что она была сделана не по-советски, а как для «бывших», буржуйская. Радостный директор Пастухов бегал вокруг горы, похлопывая себя по ляжкам, и весело втюхивал двухцветные ботинки с перфорацией. Пары две до сих пор хранятся в костюмерной. Когда их берут попользоваться, обязательно говорят — это «сдаутские». Мне эта гора про Бухенвальд напомнила, была в ней такая энергетика. 

Режиссера своими глазами я увидела в этом году: он как с дедовского акварельного мужского портрета (1921, 38,8×30,4) сошел. В очечках, с чубом и в разноцветных носках.

В Харькове гора трусов, лифчиков, маек и ботинок подросла. Но режиссер — честь ему и хвала — использовал их правильно. Даже надетые под платья и штаны, они энергетически выпирают с экрана. Правильный сатин трусов и неудобный лифчик, который разделяет груди на два мешочка с мукой, повисших в разные стороны, заставляют современного человека по-другому ходить и даже головой вертеть. Лишают сегодняшней свободы и создают застенчивость движений. 

В сценах секса любо-дорого глядеть на смятые батистовые панталоны, как, например, у жены Лосева. И опять спасибо режиссеру. Во всех «подживательных» сценах — что-то из белья: либо трусы отодвигаются, либо чулки сползают, и резинки от пояса дрыгаются в кадре. От этого мельтешения рождается щемящее чувство не раздражения, а ностальгического понимания того, что же на самом деле происходит. Даже застиранные пятна на этом белье и штопка не вызывают брезгливости, разве что умиление. Я никогда не считала это белье неэротичным. Гораздо мерзопакостнее стринги, но это так... досада на сегодня. Только в конце режиссер лишил своих героев этих бельевых признаков. Тесак уже не вязался с трусами и лифчиками. И сцена его уже не «подживание» порядочных людей, а спаривание бульдозера со швейной машинкой. На меня это даже большее впечатление произвело, нежели сцена со свиньей. Я, правда, глаза-то прикрывала, конечно.

Мне по душе пришлась новелла про двух любящих друг друга рыжих. Рембрандт. Настоящий. По свету, цвету. Он окутывал воздухом своих героев, играл светом и тенью. В ярком и сильном свете оказывались главные по значению лица и предметы, световые рефлексы распространялись на ближайшее окружение, остальное таяло во мраке. Рембрандт любил наряжать своих моделей для портрета.

Рембрант. «Блудный сын в таверне» (Автопортрет с Саскией). 1635. 

Хржановский поступает так же: прическа с дурацкой челочкой кудельками, бесцветные жуткие очки, крепдешиновая блузка с мятым бантиком цвета ссохшейся розы. Все это на тонкой не загорающей коже красивой женщины смотрится утомленной, неопрятной одежкой, которая начисто лишает эротизма. Муж объясняет жене, что любит ее, но хочет энергии. А какая энергия от ушитой наспех сзади серой юбки: у меня всегда вопрос возникает — зашили на живую, потому как действительно была велика или специально для образа? Сам муж, спрашивающий свою серую шейку, действительно ли она его любит, даже в этом пространстве, похожем на клетку из-за тонких черных оконных переплетов и открытой проводки на не выровненных стенах (отдельное «вау» художнику-постановщику), по-домашнему свободен в своей вкусной, правильной рубахе. На выходе из клетки он уже будет в серой пиджачной униформе, лишающей личности и похожей больше на обрезанный халат из шерстяной фланели. Теперь такие халаты Ямамото шьет с большим успехом. Очень удобно, но дорого.

Красноносые, на грани развода они выясняют отношения, а цвет и свет такие, что перед глазами стоит счастливый Рембрандт с Саскией на коленях. Усугубила впечатление тарелка с кусоком медовика, который по масти совпал с героями. Исходящий реквизит — удача проекта!

И так во всех фильмах проекта: визуальные решения отсылают к тому или иному художнику. В сцене матери, шоркающейся с сыном, боль вызывает не факт инцеста, а то, как она, желая счастья своему самому дорогому на земле мальчику в коротких желтых штанишках, приносит себя в жертву в своем дурацком пафосном халате. Почему не вызывает вопросов то, как человек на экране ест? Ведь этот процесс тоже можно показывать по-разному, а он тоже глубоко интимный. Это не так красиво, как процесс совокупления. Мать подглядывает за сыном, видит его неудачу и по-животному бросается на выручку. Живопись здесь такая до боли советская — Машков с Кончаловским.

Васильева Н. Белье и штопка // Сеанс. 2019. № 70.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera