Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Жить стало лучше, жить стало веселей
Петр Багров о фильме «На отдыхе»

Вероятно, только мнение Сталина о «Наследном принце Республики» побудило цензоров после долгих колебаний все-таки выпустить на экран следующую картину Иогансона — «На отдыхе».

Это был 1936 год. Насторожить могли прежде всего имена сценаристов — Евгения Шварца и Николая Олейникова.
Шварц в то время писал исключительно детские пьесы, стихи и рассказы — первая из его знаменитых политических сказок-памфлетов, «Голый король», будет написана только через два года. А за ней уже последуют «Тень», «Дракон», «Обыкновенное чудо», сценарий «Золушки» — вещи, невероятно смелые для своего времени. По-своему смел был и сценарий «На отдыхе».

В 1935 году вышел номер «Правды» со знаменитым тезисом Сталина «Жить стало лучше, жить стало веселей». Кинематографисты наперебой бросились воплощать этот лозунг в жизнь. Волна беззаботных комедий о счастливой социалистической действительности затопила экран. Вновь заговорили о жанрах: сатирическая комедия, комедия характеров, комедия положений. Возродилась даже популярная в дореволюционные времена «курортная комедия», затоптанная было в грязь ниспровергателями старого быта.

Типичной курортной комедией, на первый взгляд, была и картина «На отдыхе». Оказавшись в доме отдыха, два друга — знаменитый летчик и полярный исследователь — скрывают свои профессии, из-за чего попадают в нелепые ситуации. Таков был сюжет. Кстати, в этому же году была закончена комедия Якова Протазанова «О странностях любви», построенная на абсолютно тех же положениях, но сделанная «в лоб», без изюминки, отчего и провалилась с треском. У Иогансона же все обстояло куда тоньше и сложнее. Сценаристы довели сталинский лозунг до абсурда: жить уж настолько весело, что доходит до идиотизма. Обычные комедийные штампы в этой картине утрированы и принимают формы откровенного гротеска.

С прекрасным чувством стиля сделаны эстетично-«безвкусные» декорации Павла Зальцмана — яркого представителя ленинградского авангарда, любимого ученика Павла Филонова. Типичный пример: гостиная в пансионате, с пальмами в кадках по бокам и огромным роялем посередине. За роялем сидит героиня и, поджав губки бантиком, сосредоточенно играет... «собачий вальс».

Снимал картину Георгий Филатов. И здесь его «светлая фотография» тоже служит общей, издевательской атмосфере. Залитый солнцем сад, море цветов, на деревьях — разнообразные фрукты в пол-экрана (напоминающие «Землю» Довженко), «классические» чирикающие птички на ветке. И среди всей этой идиллии — умиленный, но от этого ничуть не менее страшный на вид завхоз, который обходит территорию, параллельно делая зарядку, здороваясь с отдыхающими и изгоняя из сада заблудшую туда корову. Выглядит все это чрезвычайно странно, но при этом — довольно привлекательно.

И, пожалуй, ни в одной советской комедии 30-х годов не было такого восхитительно-бессмысленного текста. Здесь явно чувствуется рука Николая Олейникова.

Николай Макарович Олейников навсегда останется в истории литературы хотя бы как один из создателей знаменитых детских журналов «Чиж» и «Еж», которые сплотили уникальный коллектив писателей (Евгений Шварц, Корней Чуковский, Самуил Маршак, Михаил Пришвин, Виталий Бианки, Борис Житков, Ираклий Андронников) и художников (Владимир Лебедев, Владимир Конашевич, Юрий Васнецов, Борис Антоновский). Среди самых активных сотрудников журнала были поэты из «Объединения Реального Искусства» или, сокращенно, «Обэриу»: Даниил Хармс, Николай Заболоцкий, Александр Введенский, Юрий Владимиров и др. Обэриуты категорически отрицали «отжившую» старую стихотворную форму, противопоставляя ей поэзию абсурда. Их лозунги и манифесты были откровенно вызывающи и алогичны. «Мы не пироги!» — такой лозунг висел на вечере обэриутов «Три левых часа» в 1928 году. «Почему?», — удивлялись зрители. «Но мы действительно не пироги!», — невозмутимо отвечали поэты. Разумеется, в советских журналах их почти не печатали.

Исключительно ради заработка начали они работать в «Чиже» и «Еже» — пригласил их туда опять же Олейников. А в 1930 году в газете «Смена» появилась статья, в которой обэриуты обвинялись в «протесте против диктатуры пролетариата», после чего объединение распалось. И уже, кроме «Чижа» и «Ежа», не оставалось ничего. Вот тут как раз и пригодилось все формальное мастерство обэриутов. Кстати, и с политической точки зрения многие из публиковавшихся там стихов были просто немыслимы во взрослом журнале.

Вообще, лишь для немногих авторов «Чижа» и «Ежа» детская литература была действительно смыслом жизни: таких, как Корней Чуковский, Самуил Маршак и, кстати, сам Олейников, было очень мало. Для большинства писателей и поэтов детская литература была убежищем. Хотя за идеологией здесь следили не менее бдительно, чем в литературе для взрослых, но можно было сохранить форму, потому что именно форма играет для детей важнейшую роль. И здесь обэриутам было где разгуляться.

Впрочем, все это достаточно широко известно: на сегодняшний день существует огромное количество статей и даже книг, посвященных обэриутам и их месту в советской литературе 20-30-х годов. Гораздо менее изучена кинематографическая деятельность этих писателей.
Собственно, и в самом объединении существовала киносекция, куда входили будущий драматург Алексей Разумовский и Климентий Минц — впоследствии достаточно известный сценарист-комедиограф. Минц и Разумовский смонтировали антимилитаристский фильм «Мясорубка» (1927), а затем сняли экспериментальную лирическую картину «Ваши глаза» (1929). Последняя вызвала такой шквал обвинений в формализме, что Минц был вынужден на время покинуть Ленинград. Этим исчерпывается «официальное» обэриутское кино. Но, судя по его записным книжкам, довольно активно работал в кино Хармс, было экранизировано несколько сценариев Введенского, Минц, как уже говорилось, стал профессиональным сценаристом. Правда, зачастую на экране не оставалось ничего «обэриутского»; типичный пример — назидательно-бесцветная детская картина Эдуарда Аршанского «Боям навстречу» (1932), созданная при активном участии Хармса[1].

В книге приведена подробнейшая разработка сюжета детского кинофильма, во многих мельчайших подробностях совпадающая с сюжетом фильма «Боям навстречу». В то же время имена отличаются от имен героев фильма, и несколько важных сюжетных моментов упущено, что исключает вероятность считать этот текст записью по картине. Авторами сценария значатся Е. Гезин, К. Губаревич и А. Минец, из которых историкам известен лишь второй. Учитывая, что фильм снимался и был выпущен на экран как раз в разгар дела издательства «Детская литература», по которому проходил и Хармс, вполне вероятно, что фамилия Хармса была из титров изъята, либо он воспользовался псевдонимом. Во всяком случае, в соответствии с вышесказанным, Хармс является по крайней мере автором либретто.

Но кто действительно писал «обэриутские» сценарии — это Олейников и Шварц. Собственно, ни тот, ни другой никогда не входили в Обэриу, не участвовали в публичных выступлениях обэриутов, но всегда были, как писатели, очень близки к ним (в особенности Олейников). К тому же длительное и тесное общение с этой группой на почве детской литературы не могло пройти бесследно.

Было экранизировано три сценария Олейникова и Шварца: «Разбудите Леночку», «Леночка и виноград» и «На отдыхе». «Леночки» достойны отдельного исследования; скажем лишь, что в сценариях было много достаточно «хулиганских» положений, трюков и целых сцен. Но если в первой картине про Леночку режиссер Антонина Кудрявцева еще пошла на рискованный эксперимент (например, сны Леночки сделаны чуть ли не в сюрреалистской манере), то второй фильм был выпущен уже в 1936 году, и Кудрявцева, во-первых, не обладавшая большой изобретательностью, а во-вторых, из соображений безопасности основательно «причесала» и обезличила литературный сценарий.
Иогансон ничего причесывать не стал. В какой-то мере за него это сделал худсовет — сохранилась любопытнейшая стенограмма заседания режиссерской коллегии по обсуждению сценария, на котором Эрмлер, Пиотровский, братья Леонид и Илья Трауберги, Георгий Васильев и даже не особо разговорчивый Москвин наперебой подбрасывали режиссеру и сценаристам все новые и новые сюжетные положения, создавая достаточно закрученную водевильную интригу и, тем самым, лишая сценарий обэриутской «сумасшедшинки». Надо сказать, что большинство из этих поправок вошло в окончательный вариант картины. Но заслуживает особого внимания замечание, которое высказал Шварц: «Я уговаривал Иогансона нигде не ставить слово „комедия“ — пусть это будет неожиданный сюрприз, если будет смешно, потому что здесь имеется целый ряд мест не только комедийных»[2].

Эти слова очень важны для понимания замысла сценаристов, безоговорочно принятого Иогансоном. А замысел был непростой — недаром это единственная работа Олейникова и Шварца, созданная специально для взрослых.

Во-первых, что в сценарии — от Шварца, и что — от Олейникова? Вся водевильная легкость бессмысленного, на первый взгляд сюжета, безусловно, принадлежит Шварцу. Это достаточно легко увидеть, если сравнить фильм с ранними пьесами Шварца: «Ундервуд», «Клад» и «Похождения Гогенштауфена». Большая часть стихов в картине — олейниковская, что не подлежит никакому сомнению.
На мой вопрос о «разделении труда» сын Олейникова, Александр Николаевич, ответил: «Во всяком случае, трагические нотки, которые явно проскальзывают в тексте и все многоплановые прочтения, по-моему, принадлежат Олейникову. Шварц был всегда прямолинеен, и обычно делал все свои вещи без задней мысли. Ведь и разделяла их, наверное, доброжелательность и способность Евгения Львовича спокойно воспринимать все происходившее вокруг, и неприятие Олейниковым всех тех ужасных вещей, которые он видел изнутри, поскольку очень близок был к политическим течениям тех времен».

Нельзя согласится с такой упрощенной оценкой Шварца, но, дейсвительно, второй план в его знаменитых сказках прочитывается всегда paньше первого, и этот второй план никак не трагичен — это сатира, ирония, политика. У Олейникова же дело обстоит гораздо интереснее: казалось бы, абсолютно шуточные, часто небрежные легкомысленные стихи его зачастую оборачиваются настоящей трагедией человека, потерявшего личность. Типичный пример — небольшая поэма «Перемена фамилии», герой которой из «галантерейных» соображений вносит в контору «Известий» восемнадцать рублей и меняет свою фамилию. Но, оказывается, вместе с фамилией он лишился и собственной индивидуальности:

Я шутки шутил! Оказалось, 
Нельзя было этим шутить. 
Сознанье мое разрывалось, 
И мне не хотелося жить.

В итоге герой кончает жизнь самоубийством.

Олейников часто писал стихи как бы от лица пошляка и мещанина — нового, советского, образца. И поэтому в его поэзии, «изячные» фразы перемежались с неуместно-бытовыми. Через много лет Корней Чуковский написал: «Стихи эти казались небрежными; иные считали их тогда однодневками, не имеющими литературной ценности. Лишь впоследствии стало понятно, что многие из этих непритязательных стихов — истинные шедевры искусства»[3]. Одно из таких стихотворений попало в фильм «На отдыхе»:

Потерял я сон,
Прекратил питание.
Очень я влюблен 
В нежное создание
Нет милей и краше 
Этого создания.
Нету многограннее 
Милой Тани нашей...


Примерно таким галантерейно-казенным языком и разговаривали герои картины. (Кстати, исходно в процитированном стихотворении вместо «Тани» стояло «Лиде», и посвящено оно было Лидии Корнеевне Чуковской.)

Вообще, имело бы смысл сравнить литературный сценарий с монтажными листами, но это отвлекло бы нас от предмета данной статьи. В первом же кадре, по замыслу сценаристов, возникала высокая стена с решетками на окнах, а за кадром раздавалась известная тюремная песня:

Зачем ты ходишь пред тюрьмою,
Зачем ты мучаешь меня,
Ведь ты гуляешь, с кем попало — 
Совсем забыла про меня.

И только потом выяснялось, что действие происходит в Доме отдыха для старых политкаторжан. И заканчивался сценарий этой же песней, которую дружно пели все обитатели санатория.
Но, вероятно, идея счастливого социалистического общества как балагана в тюрьме, показалась Иогансону чересчур смелой, и эта тема была из сценария изъята.

Впрочем, и в дошедшем до наших дней варианте картины есть несколько чрезвычайно рискованных моментов. Так, единственная идеологически-лозунговая фраза (без которой, как известно, не могла обойтись ни одна комедия 30-х годов) была подана весьма пикантно: отец главной героини, маленький старичок, который по большей части ворчит или дремлет на солнышке — одна из немногих больших ролей замечательного эпизодника Владимира Сладкопевцева — вдруг, ни к селу ни к городу, встает в героическую позу и пафосно заявляет: «Товарищи! Мы живем в радостное и ответственное время!» — после чего опять начинает ворчать. Не знаю, как воспринимали эту фразу зрители 1936 года, но на просмотре картины в Музее кино летом 2003 года зал взорвался хохотом.

И, конечно, совершенно немыслимой для 1936-го года кажется откровенная пародия на тему бдительности. Полярного исследователя Лебедева, исходя из каких-то надуманных улик, принимают за знаменитого вора, и к концу картины за ним следит уже весь санаторий. Любопытно, что в это же время бывший соавтор Иогансона Фридрих Эрмлер снимал фильм «Крестьяне», в котором бдительность была едва ли не главной темой. А в картине Иогансона герой, поднимающий эту тему (его интересно играет актер Театра Радлова Николай Лапин), выставлен откровенным дураком. И абсолютно издевательски звучит «разоблачительная» речь: «Товарищи! Не верьте ему! Он — не он! То есть он — он, но не тот он, про которого вы думаете, что он — он». Кстати, и операторски эта сцена снята как «классическое» разоблачение[4].

Действие фильма «На отдыхе» происходит где-то на курорте, и снималась картина в Ялте. Но все равно, это — как и всегда у Иогансона — абсолютно ленинградское кино. Прежде всего, конечно, из-за обэриутского сценария, пронизанного от начала до конца атмосферой розыгрыша, причем розыгрыша талантливого. Едва ли в 1936 году найдется другая картина, сделанная столь легко и раскованно. Все герои — слегка сумасшедшие, и никого это не коробит, и никто не пытается их выстроить по стойке «смирно».
Конечно, многое зависело от актеров. Хотя здесь уже не было такого безупречно сработанного состава, как в «Наследном принце». Главные женские роли исполняли Татьяна Гурецкая и студентка Театрального техникума Нина Зверева. Их партнерами были Сергей Поначевный и молодой Юрий Толубеев. Гурецкая была способной актрисой и, как видно по снимавшемуся одновременно с картиной Иогансона «Вратарю», обладавшая безусловным комедийным талантом. Но здесь этот талант был особо и не нужен. Обе пары главных героев были достаточно стандартны, что, в общем, работало на пародийность картины, но вместе с тем ощущалась и некоторая тяжеловесность. Если у Гурецкой проскальзывают живые интонации, то Зверева играет просто деревянно. Впрочем, у ее героини — хорошая песня; поет ее за Звереву еще не слишком известная Клавдия Шульженко.

Сергей Поначевный все так же обаятелен, но с приходом звука ему (может быть, не лично ему, а вообще всему амплуа «славных ребят») уже абсолютно нечего играть. Вероятно, он и сам понял это, потому что, едва закончив съемки у Иогансона, бросил кинематограф и поступил в один из лучших театров Ленинграда — Новый ТЮЗ под руководством Бориса Зона. Зон был не только талантливым режиссером, но и знаменитым педагогом. Видимо, он и сделал из Поначевного хорошего театрального артиста. Во время войны Поначевный оказался в Блокадном театре (ныне — Театр им. Комиссаржевской), где проработал сорок с лишним лет. К концу жизни он стал известным в Ленинграде драматическим актером и в этом качестве удачно снялся в нескольких фильмах (например, в «Приезжей»).

Персонаж Толубеева наделен некоторой характерностью, и сценаристы дали ему несколько интересных фраз, которые актер довольно удачно произносит. Но и эту роль нельзя назвать особо оригинальной.

В целом складывается впечатление, что главные герои не особенно занимали сценаристов и режиссера. Основной сатирический акцент приходится на второстепенных, характерных персонажей.

О Сладкопевцеве и Лапине уже было сказано. Хорошо играет Георгий Орлов — теперь, с приходом звука, стало возможно использовать и его основную профессию. Персонаж его так в титрах и называется — Певец. Собственно, ничего особенно смешного Певец не делает и не произносит. Его единственная особенность — чуть ли не все свои реплики он не произносит, а поет, и периодически заражает этой привычкой окружающих.

Но, пожалуй, самый нелепый и сумасшедший, а, следовательно, самый органичный персонаж фильма — Завхоз. Играет его замечательный театральный актер и режиссер Ефим Альтус. Евгений Шварц написал удивительные воспоминания: он брал телефонную книжку и писал подряд, по алфавиту, небольшие очерки обо всех, кто попадался в книжке (поэтому, например, наряду с очерками о Козинцеве или Акимове, встречаются в книжке такие главы, как «Жакт» или «Вахта Союза Писателей»). Книга эта была опубликована совсем недавно и во многом разрушила миф о «добром сказочнике» Евгении Шварце. Характеристики своим знакомым и даже самым близким друзьям Шварц давал беспощадные, саркастические, часто жестокие и пристрастные. Тем более трогательным кажется очерк о Ефиме Альтусе: «Упрямый, неуживчивый, неуступчивый, мальчик из огромной и бедной еврейской семьи, ставший отличным русским актером. <...> Все, что удалось, было результатом собственных самостоятельных решений. Это и сделало его актером думающим. И всегда на свой лад. И я испытываю некоторый ужас, думая — неужели этот сильный, своеобразный, талантливый человек исчез со своей смертью? И ничего не останется? Быть этого не может»[5].

Бритый наголо, жутковато загримированный, с неприятным слегка гнусавым голосом Завхоз вычисляет рацион отдыхающих и, щелкая в аккомпанемент канцелярскими счетами, под нос себе поет, томно, как в романсе растягивая слова:

Я очень интересный,
Я очень интересный,
Я очень непонятный,
Загадочный субъект.

В титрах имя Альтуса стоит одним из последних, но именно он запоминается прежде всего. В кино актер сыграл до обидного мало, причем все его кинороли, абсолютно непохожие одна на другую: часовщик в «Границе», дьяволоподобный вредитель в «Шахтерах», положительный до невозможности Кац в «Великом гражданине» — сыграны оригинально и талантливо. А Шварц, как выясняется, оказался прав.

Но заслуга Эдуарда Иогансона состояла вовсе не в подборе актеров или остроумном монтаже (в этом плане картина как раз небезупречна). Кинематограф не раз пытался приручить обэриутов: кто только ни брался за экранизацию обэриутского сценария! И единственный, кому удалось передать эту атмосферу само собой разумеющегося сумасшествия, был Эдуард Юльевич Иогансон — педантичный, «точный, как хронометр» эстонский немец и настоящий петербургский интеллигент.

В Госфильмофонде РФ сохранилось разгромное заключение Главреперткома, в котором говорится и о безыдейности картины «На отдыхе», и о несерьезном отношении создателей фильма к бдительности. За два дня до этого в «Известиях» появилась рецензия братьев Тур на еще не выпущенную в широкий прокат картину: «Неизвестно, почему сценаристы Олейников и Шварц написали такую жеребятину, режиссер Иогансон ее поставил, а „Ленфильм“ выпустил». Разумеется, картина была запрещена. Но... через неделю на том же заключении Главреперткома появляется новая резолюция: «Разрешить по указанию соответствующей инстанции». Вряд ли нам удастся когда-либо выяснить, что произошло — быть может, Сталин остался верен своим вкусам. Но это уже догадки.

Дальнейшая судьба фильма и его создателей известна только урывками. В июле 1937 года был арестован Николай Олейников. Через три месяца он был расстрелян. Вслед за Олейниковым арестовали большинство сотрудников редакции журналов «Чиж» и «Еж» (до обэриутов Хармса, Заболоцкого и Введенского волна докатилась чуть позже). Примерно тогда же чекисты явились и к Эдуарду Иогансону. Картина «На отдыхе» к этому времени уже была снята с экрана.

Больше об этой картине не вспоминали. Она была забыта основательно, и упоминания о ней вы не найдете ни в книгах по истории кино, ни даже в литературе о Шварце, которая в последние годы выходит в большом количестве. Заговорили о фильме лишь однажды — в связи с работой Георгия Филатова на картине «Профессор Мамлок». Дело в том, что после истории с фильмом «На отдыхе» все заслуги Филатова были моментально забыты, а самого его перевели в цех комбинированных съемок. И лишь благодаря заступничеству Москвина дирекция студии все-таки назначила его оператором «Мамлока». В результате «Профессор Мамлок» стал одним из лучших достижений советского операторского искусства второй половины 30-х, а Филатова «ленфильмовские» операторы единодушно признали мастером.
Вот сейчас вспомнили и про «Наследного принца Республики», и про «На отдыхе». Были все основания считать, что в недалеком будущем Георгий Филатов станет выдающимся оператором. Увы, этому не суждено было осуществиться — 31-летний Филатов скоропостижно умер в декабре 1940 года. <...>

Багров П. Эдуард Иогансон и все-все-все // Киноведческие записки. 2003. № 65.

Примечания

  1. ^ См.: Хармс Д. Полное собрание сочинений. [Т. 4]. Неизданный Хармс. СПб., 2001. с. 266-267.
  2. ^ ЦГАЛИ СПб., ф. 257, оп. 12, ед. хр. 43, л. 25.
  3. ^ Чукоккала. М., 1979, с. 382.
  4. ^ Интересно, что тема бдительсности пародийно обыграна и в другом фильме по сценарию Олейникова и Шварца — «Леночка и виноград», вышедшем в том же 1936 году.
  5. ^ Шварц Е. Телефонная книжка. СПб., 1996, с. 13.
Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera