Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Проповедь шулера
Алексей Гусев о «Нелюбви»

«Возвращением» или, наоборот, «Изгнанием» можно бы назвать не одну сотню фильмов, от «Баллады о солдате» до «Рэмбо». «Елена» лучше, но либо не означает подчеркнуто ничего, либо должно означать ту единственную Елену, которую имеет смысл звать одним только именем, то есть Прекрасную-Троянскую (а это как раз не она). Что же до «Левиафана», то слово, конечно, звучное, но имеет отношение примерно к трети фильма «Левиафан». А вот «Нелюбовь» — это в точку. Ведь Звягинцев, как всем известно, снимает авторское кино. И нелюбовь здесь — не про сюжет, не про героев. Про автора.

Завязка фильма проста. Супружеская пара разводится. И он и она, как говорится, неплохо «устроены» — что материально, что социально, что «в личном плане»: у обоих уже есть преемники, так что развод, в общем, пустая формальность. Если не считать 12-летнего сына Алешу, который не нужен ни отцу, ни матери в их грядущих новых семьях — да и сейчас не нужен. Куда его девать, непонятно, речь заходит даже о детском доме. И однажды Алеша попросту исчезает. Стремглав убегает из дому неизвестно куда. Милиция принимает заявление о пропаже, волонтерские отряды
начинают поиски, родители обходят больницы и морги... Возможно, «выдавать» финал не стоит, но одно тут важно: никаких объяснений того, куда пропал мальчик, предложено так и не будет. Не нужен был — вот и пропал.

Кого только из классиков не сопоставляли со Звягинцевым (в том числе благодаря его собственной словоохотливости) — и Бергмана, и Тарковского: почитатели объявляли его их продолжателем, злопыхатели — подражателем. «Нелюбовь» не оставляет сомнений:
Звягинцева неудержимо клонит к Антониони. В 1959 году необъясненность исчезновения героини «Приключения» наделала немало шуму и стала поворотным пунктом в истории кинодраматургии. Об этом вспоминали еще в связи с «Левиафаном», где убийство жены главного героя также осталось демонстративно неразгаданным; нынешнее же повторение этого «трюка» выглядит уже не оммажем, не цитатой — скорее, пожалуй, программным заявлением. Буржуазная среда и длинные панорамы по городским
окраинам довершают сходство. К Антониони в свое время намертво прилип ярлык «певца некоммуникабельности». Что ж, «нелюбовь» — вполне приемлемый перевод этого неудобопроизносимого слова. Очень русский.

До сих пор всё в порядке. Продолжать Антониони — занятие почтенное, да и подражать ему — нестыдное. Ситуация внятная, характеры прописаны, баланс между социальным и психологическим выдержан, актеры справляются. Трюк с
исчезновением без объяснений тревожит и дразнит — то есть
тоже работает как надо. И даже то, что в прежних фильмах Звягинцева порой не на шутку раздражало — схематизм сюжета,
пытающийся дорасти до мифа, и длинные статичные планы с
растительностью и водоемами, пытающиеся содержать тайны мироздания (знаю, что так нельзя писать, но ведь именно
так и обстояло дело), — в «Нелюбви» уже выглядит словно бы оправданнее и органичнее. Ну, может, привыкли просто.

Но вот дальше начинаются проблемы. И нешуточные.

Начнем с простого. Что родителям их сын мешает, что их куда больше занимают взаимоотношения с будущими своими
супругами, рабочие неурядицы и бытовые заботы, что, наконец,
они на дух не переносят друг друга и предаются матерным перебранкам в полный голос, не заботясь о том, что мальчик
их слышит, — короче говоря, что они не любят ни друг друга, ни общего ребенка, — это, само собой, ужасно, кошмарно, чудовищно и достойно всяческого порицания. И Звягинцев на это порицание не скупится, обнаруживая (уже не в первый раз) наклонность к социальной сатире и что есть мочи обличая тупость корпоративного быта, окружающего мужа, и пошлую гламурность, до которой охоча жена. Непрестанное изготовление селфи и листание Инстаграма, задушевные разговоры с парикмахершей, робость перед избыточно православным начальством, злобствующее
совковое мещанство тещи — всё это, исходя из образной логики фильма, повинно в духовной глухоте и душевной атрофии главных героев, для которых сосредоточенный светлоглазый мальчик — живое напоминание об ошибках молодости и досадная помеха на пути к жизненному комфорту. Вынесенная в заглавие фильма, «Нелюбовь» и диагноз, и вердикт, который Звягинцев бестрепетной рукой выносит героям, типовым продуктам своей среды и эпохи.
И поскольку кинематограф Звягинцева— взаправду авторский, его собственное отношение к своим героям вполне читаемо. Нечто среднее между отвращением и презрением, скажем так. И во всяком случае — не любовь.

Тут, однако, вот какая заковыка. Порознь друг от друга — в офисе или в салоне причесок — они, допустим, законченные буржуа, когда вместе — сущие звери, исходящие взаимной ненавистью; однако своих новых избранников они, похоже, вправду любят. Да, в эпилоге фильма, происходящем четыре года спустя, в обеих новых семейных
парах тоже (вроде бы) начинается взаимное отчуждение. Стоит ли делать из этого вывод, что любви, дескать, и не было или что она была «неподлинной»? Тем, кому за двадцать, не стоит. А Звя-гинцеву ведь, кажется, за двадцать.

То есть все-таки не диагноз? Просто тяжелый, мрачный, перегнивший семейный кризис, жертвой которого оказался невинный ребенок, — но ситуативный, частный? Не в презренной среде дело, не в треклятой эпохе — в конкретных обстоятельствах, в которых вконец запутались двое взрослых, не очень умных, не очень добрых, очень усталых и чрезвычайно обыкновенных человека? Все эти оговорки, разумеется, не отменяют кошмара произошедшего, да и происходящего. Они отменяют лишь огульность авторского прокурорствования.

Ладно, тут всё зыбко, ненадежно, и вообще читать в душах киноперсонажей — последнее для критика дело. Есть основания и попрочнее.

Классическое авторское кино оперирует не столько сюжетами, сколько образами, и если Звягинцева с самого его дебюта причисляют к этой традиции, то постольку, поскольку его визуальный язык принято считать образным — вне зависимости от того, подлинна сложность этих образов или поддельна. Но именно сейчас, в «Нелюбви», стала окончательно очевидна
одна особенность звягинцевского кинематографа. Его фильм без остатка, нацело, всухую делится на две части. В одной его герои что-нибудь делают, или говорят, или принимают решения — в общем, действуют. В другой черные ветви стоят над водой, метель заметает
пустырь, с потолка заброшенного дома капает вода, а мелкий дождик покрывает оконное стекло. И в этой второй части герои если и появляются в кадре, то исключительно для того, чтобы застыть. Оцепенеть. Замереть. Попросту говоря, фильм Звягинцева становится образным там, где прерывается сюжет. И перестает им быть в ту же секунду, когда сюжет возобновляется.

Так было не всегда; в «Возвращении», скажем, такого деления и в помине не было. Но Звягинцев, хорош он или плох, безукоризненно искренен в своей работе. И распад его нынешнего фильма — естественное, постепенно накопившееся следствие из самой сути его творчества. Иначе говоря, суть, наконец, проступила.

Что это означает? Дело не в том, что это плохо само по себе, по каким-то там законам искусства. Дело в том, что это, коротко говоря, подлог. Скудость духовной жизни героев, загроможденность
этой жизни бесчисленными деталями, гаджетами, пустопорожними (и чрезвычайно жизнеподобно написанными и сыгранными) разговорами — характеристика не самих этих героев, но авторского к ним отношения. Он не считает нужным осмысливать их существование, вычленяя образ, — и обвиняет это существование в бессмысленности. Он, скажем, дважды крупно и подробно показывает поднос, на который муж в столовой во время обеденного перерыва ставит дурацкую, невкусную еду. Выглядит это как сатира — но, позвольте, а почему, собственно? Что здесь плохо характеризует героя — или фирму, в которой он работает? Что, уходить на обед — знак душевной глухоты? Надо быть как прекрасное дерево над прудом, которое пребывает в вечности и совсем ничего не кушает (по крайней мере, камера этого уловить не в состоянии)? Неужели же мальчик Алеша хорош только тем, что ему за завтраком кусок в горло не лезет?

Картину довершают волонтеры, которые ищут ребенка. Они здесь неоспоримо, безраздельно прекрасны — они, если честно, сущие ангелы. Спору нет, они действительно ангелы — в жизни, в реальности. Но в фильме Звягинцева-то они откуда такие взялись?
Ничто здесь — ни унылый пейзаж, ни убогий социум, ни даже случайные прохожие — попросту не оставляет для них ни малейшего шанса на существование. Автор словно вытаскивает их из рукава, как шулер: неутомимых, чутких, умелых бессребреников, укоряя ими и главных героев, и ментов, и сослуживцев — короче, всех, кто не волонтер.

Но так, понимаете ли, не бывает. Нельзя весь экранный мир выстроить по одним, причем сугубо авторским правилам — а потом запустить в него, как ни в чем не бывало, персонажей совершенно другого кроя. Если автор претендует на описание мира — а Звягинцев на него претендует всегда, — значит, необходимо показать то в этом
мире, что обусловливает существование в нем не только отвратительных родителей, но и прекрасных волонтеров. Необходимо показать его сложность, его внутренние противоречия
и раздоры, все его «вопреки» и «несмотря на», а не приписывать большинству героев грехи, всецело обусловленные авторским методом и мировоззрением, предъявляя в качестве идеала ангельское воинство, предусмотрительно этих грехов лишенное.

Да, Андрей Звягинцев в своих фильмах неустанно взыскует идеала, морального и духовного, и видит этот идеал в любви и чуткости, и искренне ужасается их недостаточности в мире, и призывает вглядеться в кошмарные последствия этого дефицита любви — и само по себе это достойно безоговорочного уважения. Просто, возможно, было бы правильно, взыскуя идеала, немножко любить и тех, кто до него не дотягивает.

Гусев А. Проповедь шулера // Город 812. 2017. № 11. 12 июня.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera