Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Давайте рассказывать друг другу про нашу жизнь
Андрей Хржановский о самопознании

Однажды — мне было лет десять или около того — отец взял меня с собой на выставку, развернутую в Академии художеств, что на углу Пречистенки и нашего Мансуровского переулка. Скорее всего, это была периодическая выставка академиков. Помню, что сюжет большинства картин составляли помпезные массовые манифестации героев труда, их встречи с членами правительства или лирические сцены чтения вслух в кругу семьи произведений вождей. Но было и несколько натюрмортов и пейзажей.

Быстрый, схватывавший все на лету отец осмотрел выставку раньше меня и вернулся в зал, где я топтался перед большим полотном, изображавшим сцену всеобщего воодушевления на Красной площади. Моя задержка на этом месте была вызвана еще и тем, что возле картины собралась группа зрителей, которые оживленно обсуждали ее достоинства и, всяк на свой лад, выражали восхищение.

Отец подошел ко мне и спросил:

— Ну, что тебе понравилось на этой выставке?

Я, помявшись, указал на картину, перед которой стоял.

Отец бросил на нее беглый взгляд и сказал сочувственно:

— Генерала жаль. Вон того, что на переднем плане: рука у него, видимо, из шеи растет. Ему, бедняге, должно быть, очень двигать ею тяжело. Да и недолго, видимо, осталось: видишь, как башня заваливается, вот-вот рухнет, и прямо на него!

Помню, отец еще что-то говорил про живопись, про то, как грязно и плоско написано небо («а ты вспомни, сколько оттенков снега мы видим у Сурикова в „Боярыне Морозовой“! А лица... Это же манекены, а не люди. Вот ты увидишь в Русском музее репинские этюды к „Заседанию Государственного Совета“ — какие там характеры, какими простыми средствами, иногда буквально одним мазком достигается нужный эффект.»).

Не знаю, обратил ли отец внимание на то, как я покраснел. Не знаю также, что составляло для меня большую досаду и позор: мое ли неумение разобрать и оценить то, что вижу, или малодушное желание спрятаться за чужим мнением, выдать его за свое.

Прошло много лет с тех пор, а я по сей день не могу забыть это ощущение неловкости и стыда. С тех пор я обо всем стараюсь составить собственное представление. И если и интересуюсь чьим-либо мнением, то только для того, чтобы сопоставить его со своим, — ведь без этого можно превратиться в напыщенного оракула и погибнуть под тяжестью самомнения, как, возможно, погиб в одной из мысленных проекций колчерукий генерал под бременем рухнувшей на него Спасской башни.

Вы знаете, на чем, на какой мысли я ловлю себя в последнее время все чаще и чаще? Как мы порой жестоко обделяем себя, заглушая или не замечая в себе (а может, и не испытывая) чувства благодарности. По отношению к жизни как к дару Божьему, ко всем
своим спутникам, к учителям, к противникам, в конце концов (помните, у кого-то из наших современников есть такие стихи: «Спасибо тем, кто нам мешал»). Это не юродство: чувство сопротивления развивает нас, наше мышление, развивает (когда в основе его не слепая злоба, а желание понять противника) — если хотите, мускулатуру нашего сознания. Не случайно же всю первую книгу своих «Размышлений» Марк Аврелий посвятил перечню тех людей, к которым он испытывает благодарность, с подробным описанием их влияния на его судьбу и характер.

Я думаю, решающую роль в моем обращении к искусству сыграла та живая и восхищенная память о своем Учителе, которую — не хочу сказать «хранил», нет, в этом слове есть оттенок мумификации! — беспрерывно развивал на моих глазах мой отец.

Учителем отца был Павел Николаевич Филонов, руководивший группой «Мастеров Аналитического Искусства». Эта действенная память проявлялась не только в постоянных рассказах о Мастере, не только в многолетней переписке отца с друзьями — соучениками
по филоновской Школе. Лучшей воплощенной памятью о Мастере стало возвращение отца к прерванным в конце 30-х годов занятиям живописью. Отец вернулся к ним в конце 60-х, после тридцатилетнего перерыва, перенеся инфаркт и тяжелую операцию, когда ему самому было уже за шестьдесят.

Человек привыкает ко всему. Даже к мысли о собственном бессмертии.

Я пишу эти заметки, как делаю фильм: что-то пытаясь вспомнить, что-то понять, что-то сформулировать. Я понял, как важно постоянно находиться в движении. Если оно, конечно, не имеет конечной цели — убежать от цели.

Раньше я покупал и читал книги с ошибочной, как я теперь понимаю, целью: узнать из них что-то новое. Теперь же чтение необходимо мне для ощущения себя в определенной постоянно меняющейся, мною же организуемой системе координат. То есть такой системы, которая сама отчасти есть элемент движения, а с другой стороны, помогает мне его и ощущать — почти физически, как ощущаете вы в воде движение струй, и двигаться дальше. Это связано с эффектом, похожим на мерцание.

Поясню свою мысль. У Р. Брэдбери в романе «451° по Фаренгейту» механизация жизни доходит до того, что все виды поддержания культуры и памяти (а, собственно, память и есть культура), - словом, всего, что составляет (еще, пока) норму и обиход нашей цивилизации, — подлежат искоренению. Книги изымаются из библиотек и сжигаются повсеместно. И вот тогда кому-то приходит в голову мысль: чтобы сохранить хотя бы лучшее из
того, что было создано человечеством, люди должны заучивать наизусть — каждый свою посильную часть, — творения Данте, Шекспира, Гомера, Уитмена. Собрания людей становятся ходячими книгами.

Французский кинорежиссер Ф. Трюффо экранизировал этот роман Брэдбери. В финальном эпизоде фильма у него идет снег, и в заснеженном белом пространстве движутся хаотически, как сомнамбулы, черные человеческие фигуры, и каждая произносит, заучивая, те или иные слова. Изобразительно пространство мерцает оттого, что кружащиеся в воздухе снежинки смешиваются с пеплом костров, на которых горят груды книг. Звуковое же мерцание происходит оттого, что в воздухе плывут звуки шекспировских сонетов и баллад немецких классиков.

Давайте рассказывать друг другу про нашу жизнь. Это предлагаю вам сделать я, самый неразговорчивый человек на свете. И не совсем лишенный застенчивости.

Это поможет нам, быть может, почувствовать прелесть самого удивительного и прекрасного из всех известных мне видов движения — движения человека навстречу другому человеку.
И ощутить воздушную легкость, достигаемую в преодолении инерции. Легкость, столь необходимую нам для того, чтобы быть готовыми к грядущим переменам.

Хржановский А. Чужое мнение // Экран и сцена. 1999. № 47.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera