Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Пленка, отснятая при жизни
Наталия Басина о «Полторы комнаты»

Мореходы теперь не так строго, как прежде, соблюдают три минуты тишины. Те самые в начале каждого часа, когда смолкают все радиопереговоры и сигналы, и можно расслышать зов терпящего бедствия судна. Теперь нет нужды — спутники видят и слышат все, что происходит на земном шаре. Зовущие на помощь отправляют тире и точки sos не к тем, кто может оказаться близко, а в космос. Впрочем, и морзянку — шифр, внятный только посвященным, — тоже, кажется, отменили.

Насколько я знаю, многие образованные, умные, не верящие ни в какую жизнь после смерти люди, тем не менее, надеются — более того, уверены — что мы еще встретимся. Где-то там за кругами этого мира, в белых одеждах или вовсе без телесных одежд или такими, какими виделись в последний раз, обязательно встретимся — и будем вместе уже навсегда. С теми, без кого прожили, и даже, в общем, недурно, много-много дней и лет. С теми, кто даже забытый в круговерти мира без тишины все-таки охраняет нас, где бы и какими бы мы ни были. С папой, мамой, с бабушкой, дедом. С теми, чья любовь к нам не требовала причин.

Надежда на встречу хранится в самом основании души, в ее первомолекуле, навсегда испуганной встречей с миром, отогретой Хранителями, спасенной, благодарной, но вечно взывающей к защите и теплу — и ничего тут не меняют ни опыт, ни закалка, ни знание, ни прочие щиты, которыми мы разживаемся взрослея. Надеющиеся — люди моего карраса. Три минуты тишины чтят теперь только любители — радио и неслышных другим голосов.

На премьере фильма Андрея Хржановского «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину» в московском Доме кино собралось столько народу, что и на лестницах присесть было негде. Не помню такого. Давно не помню, чтобы собиралось вместе столько лиц нашей культуры (первых, вторых, третьих нет сейчас среди них — все, страшно сказать, последние). Бродский тревожит нашу интеллигенцию как ее собственное несбывшееся. Его воплощенность и — что для нашей интеллигенции немаловажно -
мировое признание, его отдельность и полнота отрыва от предопределенности к предназначению, его отказ стать лидером поколения, искавшего того же, или принять статус его «культовой фигуры» наконец, его невозвращение, когда уже звали и наверняка
устроили бы триумф, — все это добавило к классическому списку интеллигентских «проклятых вопросов» еще один: почему у него получилось, а у других — нет.

Три минуты тишины. Что же, собственно, получилось? Великая поэзия, закрывшая XX век. Великое одиночество: он не стал и вряд ли станет «народным поэтом» его стихи в неоварварском XXI веке — лакомство фирсов, забытых в задних комнатах опустевшего здания высокой культуры. Свободное плавание: так похоже на последнее путешествие Одиссея — все вперед и вперед к незнаемому без Итаки в конце. Вид из нигде с кладбища острова Сан-Микеле на прекраснейший город мира.

А я, вот, думаю сейчас — после фильма — не произросла ли привязанность Бродского к Венеции не только из собственной ее прелести, слитой с культурным мифом Серениссимы, но и из первомолекулы, из раннего тепла охраняемой любовью родителей жизни, слитого с привычкой жить у залива, среди каналов, мраморов и прекрасных фасадов? И остров Сан-Микеле не его ли Васильевский — за кругами мира, куда не к кому уже было возвращаться?

Придумав сентиментальное путешествие поэта на Родину, Андрей Хржановский завершил кругосветку одиночки. Вернул Бродского в город детства. И в свой каррас. На это надо было решиться. Вместе с претензиями пуристскими и дурацкими ему и автору сценария Юрию Арабову, наверняка, предъявят и одну достаточно основательную: Бродского вернули на родину насильно, причислив тем самым независимейшего из независимых к людям обыкновенным, нуждающимся в защите от ветров свободного
пространства — у родного причала.

У Бродского, казалось бы, действительно была собственная, не нуждающаяся в поддержке гениев родного места защита. Алмазный ум мизантропического склада, проникший в суть, то бишь в тщету всего сущего, и терпеливое ее приятие. Приятие, которое можно было бы принять за полное, до безучастности. Если бы он не писал стихов.

И если бы не было в его эссе «Полторы комнаты» двух абзацев про пару ворон, объявившихся в его дворе после смерти родителей. Ни слова там нет про «переселение душ», но что это, если не позывные терпящего бедствие?

Из эссе Иосифа Бродского «Полторы комнаты»: «В той или иной мере всякое дитя стремится к взрослости и жаждет вырваться из дома, из своего тесного гнезда. Наружу! В настоящую жизнь! В широкий мир. К самостоятельному существованию. (...) Затем
однажды, когда новая реальность изучена, когда самостоятельность осуществлена, он внезапно выясняет, что старое гнездо исчезло, а те, кто дал ему жизнь, умерли. В тот день он ощущает себя неожиданно лишенным причины следствием. Чудовищность утраты делает оную непостижимой. Рассудок, оголенный этой утратой, съеживается и
увеличивает ее значительность еще больше».

Обвинения услышавшему sos (уже выдвинутые моими коллегами), в том, что он придумал своего Бродского, что предъявил его «неполно», «неточно», «не так», «подкроив» его по собственной мерке — это то же самое «нецелесообразно», которое больше десяти лет старики-родители поэта слышали в советских канцеляриях в ответ на просьбу о выезде для прощальной встречи с сыном.
Ах, ребята, у нас же такого фильма никогда не было! Такие делаются по настоятельной личной потребности — и так, как того требует душа, угадавшая (или пусть только считающая, что угадала — это на самом деле одно и тоже) другую.

Не на Родину отправил Андрей Хржановский Иосифа Бродского в посмертное путешествие на корабле без команды. На Встречу. К Папе и Маме. Возвращение это — к себе. К счастью нерасторжимой связи, к где-то в нигде навсегда живой любви.

Путешествие вместе с Бродским зрителю дается нелегко. Не из-за сложности и разнообразия примененных в строительстве фильма техник: хроника, игровые эпизоды (иногда в рамке анимации, как экскурсия мальчика Иосифа по «Книге о вкусной и здоровой пище» где экскурсоводом у него сам Сталин), традиционная анимация, анимация компьютерная и, Бог знает, что еще. Усилия почти десятилетней работы и сочетания несочетаемого не заметны для маэстро Хржановского, любой материал и любая техника не более, чем материал и техника, «сор», из которого растут стихи. Трудно объять огромность материала, ассоциаций, аллюзий, кодов, втянутых Хржановским в фильм, — и это для фильма, где присутствует Бродский, нормально, хотя для того, чтобы устроить это присутствие, другому автору, хватило бы содержания «Полутора комнат», тем более, что еще «есть адреса», и снимать можно было в сохранившихся интерьерах, а играть — одними рисунками Бродского. Хржановский же по обычаю своему еще притащил в фильм множество драгоценностей галерей и музеев и впустил в него, волшебным образом оживив, драгоценности нашей облупленной Венеции.

Нужны напряженная работа и едва ли не специальная подготовка, чтобы ничего не пропустить, все опознать, уловить тонкие связи — и попросту уследить за перебросками во времени, за вольной игрой стилей. Но самое потрясающее и одновременно самое трудное для приятия и восприятия в фильме Хржановского — соединение в единый поток реконструкций того, что вынес Бродский на
страницы «Полутора комнат» и того, что разнообразно, порой причудливо резонирует этому в нем самом. «Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно...».

На волнах памяти сильно качает. Волны разной силы, высоты, состава. Нежные усмешливые зарисовки, напоминающие о хорошем детском — откровенно играющем - театре. Что-то вроде овеществленных стихов, которые бормочешь про себя — и вдруг
узнаешь в чем-нибудь давно знакомом: пейзаже, предмете, мелодии. Что-то совсем «настоящее», внятное и определенное со всеми деталями — по выражению Бродского, «пленка, отснятая при свете жизни». Штиль привычного ненапряженного чтения экранного текста и вдруг — цунами мощного, ударяющего в сердце образа, большого режиссерского жеста.

Из многих эпизодов такого рода самым величавым и душераздирающим показался мне тот, где город покидает музыка. 53-й, «дело врачей» готовится депортация евреев. Под каноническую мелодию еврейской скрипки, сопровождаемых изумленными взглядами оживающих в тревоге мраморных кумиров, выскальзывают из окон поднимаются в небо, строятся летят, удаляются вслед за огромным траурно-торжественным роялем хрупкие струнные, тяжелые от спрятанного в них грома ударные, сверкающие, гордые «иерихонские» духовые... «Как журавлиный клин в чужие рубежи...».

Больше и лучше всего в фильме Андрея Хржановского — то, что о детстве. О юности, молодости, об осознании себя, о друзьях и спорах, о суде, ссылке, изгнании он говорит, как об известном — не всем, но достаточно. Тему последнего поколения, для которого
культура была насущной, едва ли не биологической потребностью — равной потребности в свободе и истинную свободу обещающей, в присутствии Бродского и тем более в фильме Хржановского обойти было невозможно. Но в этой части фильма нет высоких волн, открытий, ударов в сердце. Об эмиграции — совсем немного. В этой части лучшее — звонок родителям, разговор, где главное прячется между словами.

Ожидающим от фильма Хржановского «разгадки Бродского» здесь ловить нечего. Да и загадки нету. Своим сбывшимся (и невысоко им ценимым) Бродский обязан огромности таланта. Ей же — путем одиночки. Одинокие идут дальше. И печаль такого пути таланту
соразмерна.

Два абзаца из «Полутора комнат» про ворон, поселившихся во дворе американского дома Бродского после смерти родителей, Хржановский развернул в целый анимационный романс о влюбленных, договорив за поэта то, что тот спрятал между словами. Не стану здесь рассуждать, хорошо ли сыграли родителей Бродского Алиса Фрейндлих и Сергей Юрский — Хржановский точно «сыграл» лучше. Прелестные, чуть смешные, птицы так похожи на Папу и Маму, как это бывает только в счастливом сне, посланном любящими.

А еще они похожи на птиц из «Сказки сказок» тех, что ступают по снегу, не сминая его, но волшебным образом оставляют смешные, изящные, трогательные следы. И это тоже позывные. Из детства, когда с высоты невеликого роста, внимательными еще ко всему на
свете глазами, мы, защищенные от бед и суеты теми, чья любовь к нам не требовала причин, по-настоящему могли разглядеть творящиеся повсюду чудеса. И взять их в первомолекулу, в основание души, где помещаются все наши предназначения,
нерасторжимые связи, надежды, страхи, стихи.

У большинства людей, тратящих жизни на то, чтобы жизнь удалась, первомолекула со временем отвердевает, превращается в неуютный, беспокоящий камешек в сердце. Есть умельцы, ухитряющиеся от него избавиться — вместе со всеми беспокоящими воспоминаниями — растолочь, растворить, без зазоров заполнив душу деловитыми голосами дня.

Мы же теперь помолчим. Хотя бы три минуты. Чтобы услышать голоса нуждающихся в помощи — так же, как мы, защищенные теперь от страхов и безмерной печали только надеждой на Встречу. Помолчим в память о наших родителях, которой и посвятил свой
завершающийся Встречей фильм Андрей Хржановский.

Басина Н. Пленка, отснятая при жизни // Экран и сцена. 2009. № 10.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera