Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
«Я одних людей люблю, других — нет»
Беседует Дмитрий Быков (1994 год)

Известно, что большая часть зрителей — зрительницы. Однако подавляющее число режиссеров — режиссеры. Поэтому у кино не женское лицо. Женщина получает звание режиссера, только если ее фильм будет оценен высшим баллом по суровой «мужской» шкале: элитарное, жесткое, страшное. В этом смысле Кире Муратовой повезло довольно поздно, зато ее «Астенический синдром» прошел по всем этим трем категориям и с перестроечным пафосом был прочитан исключительно как блистательно поставленный окончательный диагноз больного общества. В хвосте такой яркой кометы тогда же снятые с «полки» провинциальные мелодрамы Муратовой — «Короткие встречи», «Долгие проводы», «Перемена участи» — при общем одобрении прошли все-таки по разряду изящного дамского рукоделия, за которое хвалят, но по большому счету не ценят. От нее ждали очередного «синдрома» — и как же шикарно она всех обманула, предъявив сладкую рождественскую сказку про подкидыша, найденного в капусте «чувствительным милиционером». Эта программно-яркая и забавная картина, автор которой так мало озабочен не только глобальными проблемами, но даже и сюжетом и при этом так внимательно вглядывается в жесты, интонации и детали, поставила перед фактом, что режиссером (как и папой римским) может оказаться женщина. Если бы не этот резкий поворот кругом, сделанный Муратовой в «Чувствительном милиционере», ее последнюю картину «Увлеченья» ждало бы оглушительное разочарование критиков: мы-то думали, что вы — мужчина...

Но теперь они это высказывают с опаской, оглядываясь, и всерьез ругают или хвалят (что в данном случае одно и то же) монологи медсестры, написанные в стиле «черного юмора» и сыгранные в собственном стиле Ренатой Литвиновой — этакой фригидной Мэрилин Монро из Урюпинска. Да, критики теперь побаиваются этой режиссерши: конечно, трудно расставаться со спасительным убеждением, что женщина — друг человека, но в случае Муратовой приходится это делать.

(Интервью 1994 года)

— Кира Георгиевна, всю жизнь мечтаю взять у вас интервью в духе ваших картин: десять раз с разной интонацией повторить один и тот же вопрос. Как бы вы отреагировали?

— Пожалуйста! Попробуйте... Только что ж вы меня предупредили?

— А зачем эти повторы реплик — раз по пять?

— Это, наверное, мания... Я оперу люблю. Люблю оперу.

— Оперу?

— Ну да, там герой поет: «Я люблю-ю тебя, я люблю тебя, я безумно люблю тебя!» А она: «Светит луна-а... Светит луна...» А хор: «Смотрите, как они друг друга любят! Смотрите, как светит луна! А также птички, а также птички, а также птички, а также птички...»

— Говорят, что у вас герои друг друга не слышат, потому что друг друга не любят. И вы людей не любите.

— Это все клише, стереотип. На самом деле так просто музыкальнее. Что до моей любви к людям, хочу эту тему закрыть: не понимаю, что значит любить людей. Я не кошка и не Господь Бог. Я сама человек. Чтобы любить людей вообще, надо быть сверху, или сбоку, или внизу... Я одних людей люблю, других — нет. Если вам кажется, что это человеконенавистничество, то я соглашаюсь и закрываю тему. В Берлине после показа «Увлечений» ко мне подошла какая-то пара, видимо, из русских, потому что они очень правильно говорили. Картина их страшно разозлила, они прямо кричали: «Вы ненавидите людей! Вы показываете сумасшедших, вы сами сумасшедшая!» Я не понимала: неужели эта картина стоит того, чтобы так из-за нее волноваться? И они так брызгали слюной, что подошел Армен Медведев (председатель Госкино. — Ред.) и заслонил меня плечом. Они тогда стали уходить, а я им вслед кричу: погодите, объясните, мне же интересно! Но они ушли, потому что, по-моему, сами боялись, что если останутся, то просто меня побьют.

— Откуда возник сюжет «Увлечений»?

— В первом варианте это старый сценарий, середины 70-х, который я писала по повестям писателя-лошадника Бориса Дедюхина для другого режиссера. Тогда мою «Княжну Мэри» остановили на стадии проб, потому что усмотрели какие-то намеки — в то время на все так смотрели: Печорин, да? Мэри, да? Не-ет, мы знаем, кого ты имеешь в виду! И знакомый режиссер мне сказал: у тебя получаются экранизации, напиши по книжкам про лошадей. Но ему не подошло — сложно. Сценарий лежал-лежал, теперь мы его доделали, и я, наконец, стала снимать сама. Так долго он лежал еще и потому, что я лошадей боюсь.

— А чего вы вообще боитесь?

— Всего физического. Самолетов, воды, темноты, высоты. Остального почти не боюсь: ну что мне могут сделать?..

— Как вы объяснили бы название своей картины?

— Буквально. Каждый увлекается своим, и это увлеченье заслоняет весь остальной мир. Вот я увлекаюсь кино, а лошадники — своим миром. Они и на съемках увлекались. Мы снимаем скачки, по сюжету надо, чтобы один пришел первым, а другой — вторым. Вроде договорились. А он увлекается и приходит первым. И так — три раза подряд.

— Судя по всему, одно из ваших «увлечений» — сценаристка Рената Литвинова, сыгравшая в фильме медсестру...

— Ну, Рената... Рената — это предмет обожания всей группы. Она такое существо... одна из самых замечательных личностей, известных мне. Хотелось ее снимать. Попробовали ее на циркачку — нет, никак: пластика не та. На циркачку нужна принцесса, это у нас Светлана Коленда, а Рената — не принцесса, а королева. Но до того не хотелось ее терять, что героиня раздвоилась: задумана одна девушка, а стало две. Женя Голубенко, соавтор сценария, придумал персонаж «медсестра» и ее «увлечение» моргом. Я спросила: Рената, вы хотите сыграть медсестру, влюбленную в этого жокея, упавшего с лошади? Она говорит: да, хочу, но не хочу быть в него влюбленной. Это от античности у нее, от греческой трагедии: надо страдать, не искажаясь чертами лица, не показывая своих страданий.
А потом она, оттолкнувшись от морга, написала множество монологов. Отобрали четыре.

— Вы согласны, она отчасти играет себя?

— Да... Но что значит — играть себя? Замнем для ясности, а? Искусство всегда процесс осознанно-неосознанный. Загадка, насколько он осознан в каждую минуту. Всякий художник играет, пишет, рисует себя, даже если отрицает это.

— По-моему, в Ренате очень много манерности.

— А вы вкладываете в это какой-то отрицательный смысл?

— Да, потому что...

— А так нельзя! Вы можете вкладывать в это отрицательный смысл, только когда говорите о Смердякове. А о людях искусства так нельзя говорить: это — стиль. Вот младенец родился — и он уже манерный. Но это же для него естественно! Рената такое органично-манерное существо. Мы Ренату будем защищать! Она — добрый ангел картины, мы ведь закрывались, четыре месяца стояли, никто не давал денег, продюсеры один за другим банкротились и перепродавали нас друг другу. И тогда Рената нашла Игоря Каленова из «Никола-фильм», он и спас картину. Дело, конечно, не в этом, просто она из тех личностей, которые меня сразу цепляют... Рената — красавица, у нее просто мания красоты. Это прекрасно! Она мне звонит и говорит: все так хвалят карти-ину! А я отвечаю: что вы, Рената, какое хвалят! Вон в «Известиях» как выругали! То есть это смешно, конечно, но вся статья — «что это такое?! что это такое?!». А она отвечает: да ну, этот человек — он ведь такой некрасивый, такой страшненький! Вот у нее такое представление о связи вещей. (Автор статьи в «Известиях»,
Валерий Туровский, одобряет упоминание себя в таком контексте. — ДБ.)

— Вам обязательно надо разглядеть в человеке манию, чтобы им заинтересоваться?

— Я не все делаю осознанно. В принципе люблю нонконформистов. Люблю яркую уникальность в отличие от так называемой типичности.

— Когда вас знакомят с новым человеком, на что вы обращаете внимание прежде всего?

— Я не знаю... не знаю. Вы хотите, чтобы я уж очень осознавала себя, а я не во всем себя осознаю. Когда ко мне подходит человек (в данном случае журналист) — он сам режиссер, сам выстроил свое поведение, срежиссировал, в том числе и меня. Например, говорит какую-нибудь глупость, я не выдерживаю, перебиваю его и начинаю опровергать, рассказывать сама. Тем самым, оказывается, даю ему необходимый материал, а он меня только спровоцировал. Но это я понимаю обычно задним числом.

— В кино есть муратовская манера — пусть трудноопределяемая, но узнаваемая. А в жизни?

— Она изменчива, эта манера... Я почти никогда не могу ее выдержать в чем-то одном. Говорю себе, например, что буду спокойна, ни на что не буду реагировать... Не могу!

— А в быту, в магазине, на кухне?

— О, это все так ужасно! Я так ненавижу магазины, готовку... Как вообще можно любить то, что надо делать каждый день?! Быт — это необходимость... Короче, это так противно, что я даже не хочу об этом говорить...

— Хорошо, вернемся к кино. Вам нравятся ваши картины?

— Нравятся. Среди своих фильмов я чувствую себя защищенно, уравновешенно. Это как дети, которые защищают свою мать.

— Вам хочется пересмотреть что-то из своих прежних работ?

— Пересмотреть — в смысле переделать? Никогда.

— Нет, в смысле посмотреть. По телевизору, что ли.

— Периодически приходилось. Даже слишком много раз. Был период, когда меня материально и духовно поддерживали киноклубы, бюро кинопропаганды, знаете — встречи со зрителями и так далее... Тогда я волей-неволей смотрела себя слишком часто.

— Что вы собираетесь снимать?

— Мое дежурное желание — фильм ужасов. Триллер.

— Какой триллер вам страшно было смотреть самой?

— Тот же, что и всем. «Молчание ягнят».

— И вы хотели бы снять такую картину?!

— Что значит «такую»? Фильмы Хичкока, конечно, лучше. Но это тоже хорошо. Очень профессиональная картина.

— Какие еще из фильмов, виденных в последнее время, вас зацепили?

— «Охота на бабочек» Иоселиани. «Нелюбовь» Рубинчика «Элегия из России» (не «Русская элегия», но тоже Сокурова). Это совершенные фильмы. Еще на берлинском фестивале мне очень понравился фильм «Тотал-балалайка-шоу». Замечательный Цивкиссер финский: Аки Каурисмякки. Запомните его имя. Такое финско-японское. Это документальный фильм-концерт о новом имидже, который нашел себе ансамбль Александрова... плюс «Ленинградские ковбои». Такая мощь!

— Кто из режиссеров вашего поколения на вас повлиял?

— Рустам Хамдамов. Научил заниматься костюмом.

— Ничего не видел. Вы можете определить его манеру?

— Думаю, что это — культ вещей. Обожествление вещных цивилизаций...

— Что вы читаете в свободное время?

— Толстого, Достоевского, Петрушевскую, Маканина, Солженицына и т. д. А Чехова не люблю.

— Это хорошо.

— Вы на все говорите «хорошо». Нравится — хорошо, не нравится — тоже хорошо. Какое-то у вас очень здоровое отношение к жизни. Как тот врач у Чехова: «Больной перед смертью потел?» — «Потел».

— Это я радуюсь подтверждениям своих предположений. Сам-то я люблю Чехова. А вообще, Кира Георгиевна, с вами сложно разговаривать.

— Почему?

— Я боюсь, что это вам неинтересно. Вам только кино снимать интересно.

— Не только снимать, еще монтировать люблю.

— Вот, скажем, много ли у вас друзей, к которым вы ходите общаться, пить чай?

— Я замкнуто живу. И времени нет. И дети. Я человек нелюдимый, вся общительность — в работе. Моя работа — это сплошное десятикратно увеличенное общение. Потом хочется молчать... У меня нет времени и энергии даже написать письмо любимой Тамаре Федоровне Макаровой, моему педагогу прекрасному.

— Вот видите. А тут интервью.

— Приятно, когда проявляют интерес к моим фильмам, но в принципе интервью — это же совсем ненужная вещь. Я в искусстве не потакаю вкусу публики. А в интервью потакаю. Это нехорошо. Происходит так оттого, что я не люблю нецеленаправленный разговор вообще: об искусстве, о жизни, обо мне. Я стремлюсь этот разговор побыстрее закруглить, закончить. Это из-за меня, не из-за вас. Я предпочитаю, чтобы изучали не меня, а мои фильмы.

— Есть сплетня, что ваш вгиковский мастер Сергей Герасимов относился к вам неровно. Что вы всегда ссорились?

— Нет, это сплетня. Я была одной из любимых учениц и просто обожала его. Он гениальный педагог, он учил слушать слово, интонацию, учил любить характеры. Уникальный ум и талант, он, может быть, меньше воспринимал зрелищное, визуальное... Я до сих пор не могу объективно относиться ни к одному фильму Герасимова. Такое чувство, что слышу его голос, вижу его самого, будто разговариваю с обожаемым человеком.

— В этом году у вас юбилей. Вы его будете отмечать?

— Нет, это скучно, принужденно. Говоря светски, это не мой стиль.

— А ваше «скорпионство» на вас как-то сказалось?

— Ну, грубо говоря, скорпион легко раздражается и сам себя кусает. Раздражаюсь я легко. Про укусы надо подумать.

— А на сколько лет вы себя чувствуете?

— Не знаю. Как, по-вашему?

— Лет на тридцать пять — сорок.

— Хорошо, ладно, пускай так.

Муратова К. Кира Муратова: «Я не кошка и не Господь Бог» (беседует Д. Быков) // Столица. 1994. № 20.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera