Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Муратова наблюдает человечество
Денис Горелов об «Увлеченьях»

Не бывает глупых циников; цинизм дурака заемен. Зато ум с цинизмом всегда шествуют рядом. Очевидно, мир настолько несовершенен, что, познавая его, человеку свойственно охладевать.
Кира Муратова сняла свои «Увлеченья» холодно, в лучших традициях карикатуры позднего средневековья. О разобщенности. О Человеке Неразумном.

Татары после такого рабам-зодчим глаза выкалывали — чтоб не смогли сделать еще лучше для кого-нибудь другого.

А у всех прочих и так не получится.

Муратова не совсем любит людей.

Потому что знает.

Люди — самозабвенные, потные, говорливые существа, их много, и все кричат. Инженеру душ вообще не позавидуешь: чем сильней увеличение — тем хуже. Самый человеконенавистнический кадр мирового кино: крупный план человеческого лица, особенно если снять под обрез глаз (глаза как-то примиряют с человечеством) — жующего, смеющегося, говорящего. Они все, все что-то тараторят, лопочут, бубнят, не слушая один другого, и я тоже никого не слушаю и бубню — последняя стадия астенического синдрома.

На предыдущих кто-то еще хотел вкричаться, чтоб услышали, — отчего происходили незапланированные конфликты. Теперь все ровно и гладко. Тридцать человек говорят одновременно, причем знают, что никому дела нет, и говорят, говорят одно и то же, все же рассчитывая на кратковременную вспышку внимания, но тщетно, и оттого все равно — размахивают, толкаются, плюются.

— Скажите мне, скажите, что такое пейс?

— Всякое здесь возможно, но чтобы Атгай проиграл! В рядовой скачке! Его пригласили на международные! И я дал согласие! И вдруг — на тебе!

— Я сейчас уйду. Сейчас я ухожу, я с вами прощаюсь.

— Что такое пейс? что такое пейс? что такое пейс?

— Вы, Николай Амирович, какой-то вероломный.

— Не вырони хлыст! Новый или старый: не позабудь! Не потеряй! Не урони!

— Витиеватая! Ви-ти-е-ватая!

— Геолог прихватывает лидера, выходит в голову скачки, остальные кучно с просветом...

— Вы, вы видели, что это за зрелище — кавказская вольтижировка?!

— Э, на каком основании ты хлопаешь меня по плечу?

— Я часто думаю о том, ну кто же понесет мой гроб. Нет, я не специально, но вот если... если...

— Что — такое — пейс?!

Лошадь — она ведь на спокойный предмет никак не реагирует. Зато движение чувствует раньше всех. Отчего дополнительные нервы: не надо, не надо трогать меня руками, я все слышу.

Лошади при том, что все дело происходит на ипподроме. Почему человека надо поверять ипподромом? Наверное, потому, что «в глазах чистокровной лошади мы можем видеть одновременно огонь и кротость, сатанинскую гордыню и равнодушие. Одно-времен-но».

Похожи. Сняв забег, порыв, вихрь — ничего нет прекраснее конского галопа, танцующей женщины и фрегата под парусом! — она дает лошадиный круг, топтание, и задницы, задницы, да просто жопы с хвостами — потные, мокрые, пар идет — и мерзкие лошадиные зубы, когда вдруг оттопыривается губа.

Нет, конечно, ипподром не для противопоставления гадкого человека стройному строптивому животному, характерного, если судить по беллетристике, для концлагерных комендантов.
Все-таки она не до такой степени ненавидит людей. Потому что знает.

Люди очень разные. Каждый. Как его ни снимай — жрущим, орущим, люди — очень трогательные и забавные существа, и если слушать со стороны все, что они орут, очень интересно.

— А вы на собак главным образом садитесь — ни класса, ни резвости, ни силы у ваших лошадей!

— Красавица не может мешать, особенно молчаливая. Красавица оживляет, украшает собой любой пейзаж...

— Оба они были канатоходцы; потом расшиблись и по состоянию здоровья сменили жанр. А мне каково?

— А одна моя подруга с Востока мне по телефону вдруг говорит, остерегайся, говорит, красивых примет: если ты попадешь в опасную ситуацию, но будут соблюдены все условия красоты, то ты согласишься на такую погибель! Я говорю: как? как это?

— Нельзя совмещать в одном пространстве лошадь и женщину, мне нельзя, чрезмерно раздваивает внимание и силу. Нет! Вообще, женщина должна сидеть на балконе... на трибуне и махать платком. И на карусель не пойдем! Лишнее! Мешает!

И разность их прекрасна, лишь бы не орали, тише. Одна помешана на собственном цирковом номере, влюблена в цирк, в опилки, что вы понимаете, а ее все время выпускают поперед всех, потому что номер так себе, с собачками. Другой помешан на лошадях, на этой грации и жаре — и плевать ему на баб, потому что только зря отвлекают, даром не надо. Третья помешана на пистолетах, это отдельная совершенно тема, а вы говорите — лошади, лошади... У четвертого страсть — любой мухлеж, любой сговор, лишь бы амировские люди-кони не победили, потому что «Я считаю его славу не-о-боснованной!» — и бьется, и жалко его в самый момент низости и жлобства.

Кажется, Муратова все время добивается обратного результата, в этом, видимо, и есть чувство, переживание. Они все у нее какие-то недоделанные, неправильные, как и кино. Звук косой, грязный, картавый, с дефектами — и оттого натуральный. Демонстративная вневременность — и подспудное попадание в самую точку, в современный мир, где каждый свихнут на звуке своего голоса.
Кажется, у Муратовой от мира непреходящее ощущение, как у чувствительного городского малыша, впервые пришедшего в зоосад. А там лошадки, как на картинках, с болтающимися отдельно хвостами, но при этом почему-то вонючие, постоянно норовят накласть на асфальт и укусить, обернувшись. Все не так, все наоборот, я уже писал. Божественный ход десятки скакунов озвучивается надрывным визгом болельщиц, а лошадиные задницы, задницы, задницы, долгая череда — Генделем. Люди ребенка удочерить хотят, вроде благородное движение, но делят его, из рук вырывают, в конце концов обижают нежного мента, тупого, лопоухого, который ее первый нашел и сам как ребенок, плюти-плюти-плют. Блондинка ходит в черном платье муаровом, брюнетка в балетной пачке, и в этом какое-то равновесие, и даже покой. А как только блондинку одевают в больничное, в халат белый — гармония пропадает, она становится настоящей арийской сукой, сладко рассказывающей о морге, о прозекторах, об органах и мертвечине.

Все пошло в дело, только у Муратовой мог прозвучать декадентский монолог о красоте смерти, излюбленная тема соавторши сценария Ренаты Л., которая и играет эту беляночку-кису. Но и здесь Муратова решает не доводить ничего до конца, сбить могильно-салонный эффект: самую раскрасавицу современности Ренату Л. снять широкоугольником и снизу — отчего она становится широкой, задастой, ляжкастой и тихо двинутой. Чуть-чуть усугубить жестикуляцию, немного больше экспрессии перед абсолютно не слушающим собеседником — пациент готов, пора заводить личную карточку больного.

Все они у Муратовой с хорошим прибабахом, все. Фотограф-Цахес, встрепенающийся только на заезде. Жокей с ледяным голосом и ни разу не побритой верхней губой, тиком срывающийся в истерику о лошадях. Цирковая мама, которая хочет сдать номер по династии, и ничего больше, и кошечки, висящие на собачках, — белые, между прочим, на черных, с выпученными мордами. Цирковая бабушка, которой все «остоебенило на хер» (привет «Синдрому»), и она качается на трапеции в клоунском колпаке с аккордеоном, размахивая толстыми ногами в ажурных чулках и тупорылых туфлях, набеленная, — и поет дурацкую песню.

Феллини есть кому передать свою лиру.

Похоже, его болезненная любовь к уродам передается по наследству. Это же у него самые любимые воспоминания о толстых первых проститутках и о том, как кому-то написали на ботинки. Но зато — и о снеге, осыпающем выкинутую в рождественскую ночь мебель.

Так что Муратова не Феллини, она такого не потерпит. У нее другая красавица бежит по берегу моря с чемоданом, нелепее и притягательнее кадр трудно придумать. А потом надевает синий бант в черный горошек, норковую шубу и начинает форсить. Дура.
И в самом зачине двое мужиков тискают, толкают, бесятся на берегу моря, и возят друг друга на себе, как на жеребце по имени Гарольд.
А поломавшегося на заезде катают с ветерком на больничном тарантасе — о-го-го.

Муратова смотрит на них насмешливо, по-матерински.
«Лошадь нужно хлопать по холке ощутимо, иначе она вообще не почувствует — и с этого только начинается диалог».

Горелов Д. Лед и пламень: К. Муратова наблюдает человечество // Сегодня. 23 апреля. 1994.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera