Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Воздух семидесятых
Анна Наринская о «Довлатове»

Ноябрь 71-го года. Отвратительная погода с еще осенней грязью, но уже зимним снегом соответствует наступившему после оттепели 60-х застойному похолоданию. Человек, похожий на Довлатова (сербский актер Милан Марич действительно очень похож), лежит на диване в своей комнате в ленинградской коммуналке, перечитывает Стейнбека, созванивается с бывшей женой, досадует на тотальную невозможность напечататься и предвкушает вечернее выпивание под чтение стихов. Стихи как раз будет читать его друг Бродский.

Это не просто персонажи, «чьи образы навеяны фигурами Довлатова и Бродского». Это как бы они и есть — с именами, отчествами и прочими паспортными данными. То есть это вроде бы фильм биографический, описывающий «несколько дней из жизни Довлатова», претендующий на воссоздание жизненных ситуаций и даже сообщение какой-то информации («Ты откуда, девочка, знаешь про Довлатова?» «А я фильм смотрела!»).

Это жаль. Потому что тех, кто на этот маркетинговый (а он, несомненно, именно такой) крючок попадется, кто пойдет на фильм, чтобы «посмотреть про Довлатова», слишком многое будет раздражать, например, несоответствиями общеизвестным фактам, умолчаниями), и это будет отвлекать от того важного, я бы даже сказала, удивительного, что в этом фильме есть.

Потому что, конечно, удобно подсветить Довлатова отраженным светом непререкаемой звезды — Бродского — и представить их отношения какими-то особо доверительными. Хотя вообще-то они принадлежали разным компаниям, что называется, разным тусовкам. И сведение вместе их, имеющих имена на фоне сливающейся богемной толпы, — это игра в поддавки, ставка на узнаваемое, всем известное. В общем, да, это удобно. Слишком.

Ну или, вот, сам герой. Если уж он прямо Довлатов Сергей Донатович — этот самый человек и писатель. Надо же ухитриться снять фильм о нем так, чтобы не читавший его тексты человек и догадаться не смог, что он писал смешное. Этот молодой человек почти все время на слезе, рассуждающий о безысходности и то и дело в отчаянье приваливающийся к дверному косяку, описал в «Заповеднике», как «дружбист» Михаил Иванович сам себе читает старые открытки и сам же их комментирует: «...Здравствуй, папа крестный!... Ну, здравствуй, здравствуй, *** овечий!»?

Речь не о том, разумеется, что Довлатов не мог страдать или философствовать. Речь о том, что если вы снимаете фильм о герое, который рассуждает о вечном, пьет умеренно (то есть на словах-то грозится впасть в запой, но обещания не выполняет), с женщинами общается заинтересованно, но сдержанно — то это не Довлатов, которого все-таки многие живые современники помнят.

Хотя это вполне возможно, тоже герой времени. Вот про него бы и снимали.

Так вот про время. Не про антураж, к которому тоже легко придраться (для Алексея Германа 70-е явно недостаточно ретро, округлые очертания «Победы» ему милее рубленых линий двадцать четвертой «Волги»), а про его, дух, а, вернее, воздух.

Это ведь на самом деле очень трудно передать. То, чем были 70-е для героев этого фильма, и таких, как они. Одновременно временем вынужденного молчания (не печатают, не дают делать выставки, кино кладут на полку); временем запертости (в фильме разные персонажи повторяют фразу «Я точно знаю, что никогда не увижу Парижа»); временем постоянной угрозы (при желании посадить могли и за копию «Лолиты», и за покупку у иностранца пары джинсов), и ровно также — временем совершенной внутренней свободы, предельной независимости. Независимости от коммерческого и даже от идеологического (ведь основные разногласия с властью были, по формулировке Синявского, стилистические). Временем, выразимся напыщенно, «примата нематериальных ценностей». Денег и карьеры все равно нет и не будет, так что о них и говорить и думать нечего, а говорить и думать стоит о Поллаке и Ротко, о Хемингуэе и Аллене Гинзберге, о Мандельштаме и Блоке.

Эти разговоры и жизнь вокруг них ощущались как нечто самодостаточное и самоопределяющее. Вайль и Генис — друзья Довлатова — писали о богеме того времени, что она «ориентировалась не на результат творческого процесса, а на сам процесс». Разговор, влюбленность, выпивание — часть этого процесса.

В монолите огромной несвободы довольно аморфная группа людей умудрилась отгородить себе пространство свободы почти полной. Это не значит, что государство туда не могло дотянуться. Это значит, что оно не могло ничего с этим поделать.

Эта странная вещь, которую словами-то трудно объяснить. А в этом кино это получилось передать. Создать именно такое настроение, именно такую интонацию, именно такой звук. (Последнее — даже в прямом смысле — звуковое решение в этом фильме наследует то, что было сделано в фильме отца режиссера «Мой друг Иван Лапшин», и исполнено виртуозно).

Это прямо важная для нашего сознания, нашей культурной памяти вещь. Которую удалось сделать Алексею Герману в фильме, который называется «Довлатов». Зря он так называется. Но это не отменяет.

Наринская А. Воздух семидесятых // Новая газета. 19 февраля. 2018

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera