Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
На фоне эпохи
Марк Кушниров о паре Орлова-Александров

Дачный поселок, в котором обосновалось наше семейство, — где-то на полпути между станцией Внуково и одноименным аэропортом — по своей заповедности лишь немногим уступал Переделкину, Красной Пахре, Николиной Горе, задолго до войны облюбованным и освоенным столичной интеллигенцией.

Во Внукове жили многие знаменитости, в том числе и те, чьи имена непременно появятся на страницах этой книги: Игорь Ильинский, Леонид Утесов, Виктор Гусев (на будущей улице Виктора Гусева), Василий Лебедев-Кумач (на будущей улице Лебедева-Кумача), Исаак Дунаевский...

Пожалуй, самой выразительной приметой поселка был, да и сейчас остается, овраг — длинный, почти в километр, неглубокий, травянистый. Дачи вперемежку с лесом живописно драпируют его пологий склон. На дне оврага подростки гоняли мяч, играли в лапту. Одно место в первый же послевоенный год было выкошено под волейбольную площадку и только сейчас окончательно заросло травой.

Я бежал по тропинке, протоптанной в низине оврага, впереди небольшой дачной компании и вдруг замер: огромная, остромордая, остроухая овчарка трусила мне навстречу. А за нею легкой походкой шла статная молодая женщина в белом летнем костюме, шляпке (помнится, тоже белой). Я увидел доселе не виданное мною сочетание: золотистые волосы и голубые глаза.

Улыбнувшись — зубы так и блеснули, — она не сказала, пропела: «Собака не кусается». Вот и все.

Я очень хотел оглянуться, но постеснялся. Компания скоро меня догнала, — я увидел взволнованные лица, услышал возбужденный разговор. Выяснилось, что встретилась нам знаменитая артистка, что зовут ее Любовь Орлова, что лет ей не то за сорок, не то далеко за сорок (тут дамы слегка разгорячились), но все равно выглядит она бесподобно, что дача ее неподалеку и там на даче есть комната, где показывают кино. Последнее сообщение меня совершенно добило. Какой загадочной и заманчивой представилась мне тогда жизнь этой прекрасной женщины!

А на другой день, как нарочно, другая встреча, еще сильнее подействовавшая на мое воображение.

Далеко от дома, на берегу нашей речушки, я увидел ту же собаку, но уже с мужчиной, с хозяином. Они не спеша приближались ко мне. Разглядев его, я сразу все понял. И как-то даже обрадовался. Жизнь подтверждала: конечно, у такой женщины мог быть только такой муж — рослый и статный, голубоглазый и приветливый, — лицо, как у короля из детских сказок.

Я спросил его про собаку. Он объяснил мне, что это немецкая овчарка. Но сейчас их называют восточноевропейскими, потому что разводят не только в Германии, но и у нас... И голос у него был под стать — негромкий, но внятный, почти задушевный.

Как им хорошо, должно быть, подумал я, живется в своем доме, немного похожем на маленький замок (от забора была видна только башенка, часть кирпичной стены и открытая просторная терраса), как тихо, улыбчиво и возвышенно все, что их окружает: вещи, цветы, люди. Людей, впрочем, представлял плохо — только слуг и гостей, среди которых они царят.

В жару окна, наверное, затенены шелковыми шторами — двери открыты, и по комнатам гуляют приятные ветерки. В сырую погоду горит камин, хозяева в креслах перед огнем читают книги, беседуют, обращаясь друг к другу как-нибудь по-королевски. Нора дремлет на волчьей шкуре.

 

...Самое поразительное, что потом, спустя двадцать лет, войдя в этот дом и сблизившись с его обитателями, я обнаружил, что мои простодушные детские фантазии не так уж далеки от реальности. Все было: и цветы, и камин, и продуманное убранство комнат — благородная солидность кабинета, изящество спальни, гостеприимный простор столовой. Дом, до отказа заполненный двумя людьми, — и больше никем: их словами, жестами, улыбками, привычками, вкусами. Ничего постороннего, чуждого. Бывали и гости. Их принимали радушно, щедро, порой чуть-чуть церемонно. То были истинные приемы (когда дело не касалось уж самых близких), где хозяева блистали красотой и излучали счастье.

Их отношения, нежно-предупредительные, были окрашены некой ритуальностью. Отмечался 27-го числа каждого месяца день их знакомства. Отмечался взаимными поздравлениями и цветами. Ни один гость не слышал, чтобы они обращались друг к другу на «ты». Всегда — «вы». И даже в письмах, нежных, полных любви, — «Вы». Гости, расходясь, удивлялись: игра? обет? подражание? Или как в Англии: «ты» — только Богу и королю?

— Тристан, — сказала Изольда, — вы забыли о моей чести.

— Нет, прекрасная госпожа, ваша честь всего для меня дороже...

Почитание, конечно, было. Но было еще одно — что-то вроде негласного уговора. Их связывали не только личные отношения — и деловые тоже. Работа, где один человек режиссер, другой — главный исполнитель, актриса. Им приходилось общаться на съемочной площадке, при посторонних. Такое деликатно-сдержанное обращение друг с другом как бы подчеркивало отсутствие каких-либо привилегий, равенство всех участников работы.

Существовала и еще одна форма обращения друг к другу. Он называл ее Чарли, она его — Спенсером. Чарльз Спенсер Чаплин оставался для них обоих кумиром всю жизнь.

Помните слова Чаплина из его автобиографии? «Для того чтобы сделать комедию, мне нужен только парк, полицейский и хорошенькая девушка».

Составляющие успеха Александрова были другие, за исключением «девушки». Любовь Орлова стала путеводной звездой творчества Александрова и едва ли не самым обаятельным мифом «великой эпохи» — так называли когда-то годы сталинской диктатуры. Я не хотел бы развеивать этот миф. <...>

 

За всем, что есть в искусстве Любови Орловой и ее мужа — режиссера Григория Александрова, стоит Время, стоит Эпоха.

Эпоха воистину потрясающая. Потрясающая размахом свершений, трудового энтузиазма, размахом душевной прочности и оптимизма, размахом планов и надежд, размахом жертвенности и героизма. Размахом лжи и беззакония. Унижения и униженности.

Орлова и Александров не просто отразили эту эпоху, они сами были одним из самых неотразимых, самых действенных аргументов этой эпохи. Были одним из ее великих достижений — дерзостным вызовом и неповторимым рекордом. И потому стали одной из самых убийственных ее улик.

Орлова и Александров начинали свой путь в театре. Но не сцена стала их предназначением и подлинной творческой радостью. Кино. Чудо двадцатого — и, вероятнее всего, одного лишь этого — века. Они застали его в рассветные годы. Кино только-только обрело звук и сразу же показало умение говорить ярко, красиво, умно. Они вошли в мир кино, чтобы подтвердить собою его Красоту и Силу. Его чудотворность. И преуспели в этом, как мало кто...

Но справедливости ради следует добавить, что подтвердили они своей жизнью и нечто менее высокопарное. То оборотное, что присуще искусству кино исконнее и сильнее, нежели другим — «старшим» — искусствам: суетность, пошлость, обманность (и не только возвышающую), подневольность коммерческой и политической конъюнктуре. И потому я старался не избегать серьезного и, по мере возможности, нелицеприятного киноведческого контекста. Без этого фона их портрет был бы также заведомо неотчетлив.

Трудно предположить, что Любовь Петровна и величавый голубоглазый король из детских сказок хорошо сознавали свою миссию. Да и думали ли они о «звездном» призвании вообще? Они истово и любовно делали свое дело — дарили людям смех и бодрость, учили не опускать головы, не вешать носа, любить Родину и ненавидеть ее врагов, внешних и внутренних.
Любовь Орлова была актрисой. Она любила хвалу и в избытке познала ее. Критические стрелы с редкостным постоянством облетали ее стороной. Правда, рикошетом отлетало в нее то, что попадало в Александрова, и это больно ранило ее, особенно в последние годы. Но сама она, будучи постоянно на виду, оставалась недосягаема для уколов, укоров, не говоря уж про удары.
Она была достойна хвалы, и вряд ли к лицу биографу — мне ли, другому — желание (пусть даже из самых честных побуждений) пригасить, притушить сияющий ореол ее личности. И если я пребываю в сомнениях, размышлениях, мучительно боюсь впасть ненароком в то славословие, которое стало почти неотрывным и даже где-то естественным, то вовсе не потому, что хочу разрушить светлую легенду об актрисе, отрезвить сонм ее бесчисленных поклонниц и поклонников.

Прежде всего я думаю о ней. Она знала свою популярность и дорожила ею. Ей нравилось быть обожаемой, несравненной, единственной, горячо любимой, всемогущей, ослепительной. Но в глубине своего естества она сторонилась, стеснялась этого. Любовь Орлова была слишком умна, воспитанна, интеллигентна (вот-вот!), чтобы принимать все это всерьез. Она прошла хорошую школу жизни и хорошую школу творчества. Орлова была современницей великих актеров, безмерно восхищалась ими и, будучи гораздо популярнее многих из них, никогда не посмела бы возомнить себя более талантливой, более великой.

Я помню ее человеком здравым и трезвым, помню, как ядовито процитировала она какую-то слащавую статью (автор взахлеб расписывал «явление Орловой народу» — как выпархивает она из «бьюика» и чуть-чуть не возносится к небу на руках поклонников). И горько поморщившись, сказала: «Нехорошо. Ах, как нехорошо! Это же все внешнее. А что за этим стоит!»

А и вправду, что за этим стоит?

Легко догадаться, что имела в виду Любовь Петровна. Адский труд, ангельское терпение, поминутная нервотрепка, усталость до чертиков, тысяча всяких запретов, вечный избыток докучной работы и вечная нехватка желанного.

Но если б только это! Если бы... Тогда нам осталось бы лишь пожалеть, что Любовь Петровна не вела всерьез дневников (только путевые, да и то нерегулярно), не удосужилась написать воспоминания и была не склонна выносить на люди свои заботы и горести. И потому судить о ее творческом подвижничестве нам сегодня приходится с чужих слов, с чужих воспоминаний.

Снова и снова всматриваюсь я в даль той эпохи. И как-то властно и уверенно этот план застилает неизгладимое впечатление моего детства — уйдешь ли куда от него? — маленькая, хрупкая, почти бесплотная фигурка, в летней широкополой шляпе. На подмосковной дачной тропинке. Под веселой и безалаберной сенью орешника...

Кушниров М. Светлый путь или Чарли Спенсер — М. ТЯРТА-Книжный клуб. 1998.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera