Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Парк советского периода
Мария Кувшинова о фильме «Бродвей. Черное море»

Силомер, фотограф с изможденной обезьянкой, сахарная вата, трубочки с заварным кремом, солнце в глаза, загорелые подозрительные подростки, песок в ботинке. С самых первых секунд кадры фильма Виталия Манского «Бродвей. Черное море» кажутся чем-то знакомым, уже виденным. Но за узнавание — лиц, места, ситуаций — отвечает память даже не столько индивидуальная (все отдыхали на русском Юге, хотя бы раз в жизни), сколько генетическая.

Недалеко от настоящего (хотя и бруклинского) Бродвея находится местный, можно сказать, краеведческий музей. Сто с лишним лет назад Кони Айленд был нью-йоркским морским курортом, поэтому музейная экспозиция дает полное представление о пляжных развлечениях той эпохи. И о пляжных развлечениях вообще: сравнивая бруклинскую экспозицию и фильм Манского, понимаешь, что годы и десятилетия некоторых вещей не меняют.

Кони Айленд — антипод Манхэттена, Туапсе (неподалеку от которого происходит действие «Бродвея») — антипод города-миллионника, из которого приехал среднестатистический курортник. В городе счет идет на часы, минуты, если не секунды. Курортный город, пляж — едва ли не единственное известное и доступное городскому человеку пространство, связанное с сезонностью, с архаичными временными циклами. Здесь, у кромки моря, разомлев на солнце, он стряхивает с себя (в общем-то, наверное, нелишнее) бремя цивилизации.

Нюансы отечественного летнего отдыха (пьяный, отчаянный почти до предсмертности, вой в караоке «Ах, какая женщина», мат, беженцы, жестокое обращение с животными) в кинематографическом отстранении, возможно, шокируют даже сильнее, чем вживую. Но в данном случае мидловское высокомерие по отношению к отдыхающим по нашу сторону Черного моря соотечественникам стоит отбросить, как лишнюю эмоцию. Интересна здесь не конкретика — пьяными люмпенами никого не удивишь, — а именно эти вот универсальность и архаичность пляжного космоса.

Ведь тот же силомер, фотограф, трубочки с кремом, подозрительные подростки в разных вариациях существуют на любых побережьях мира — от Кони Айленда до Генуи. Пятизвездный пляж отеля «Des Bains», где агонизировал фон Ашенбах у Висконти, в сущности, отличается от новороссийского только чистотой — моря, песка и публики. Но и некий аналог трубочек там продают, и аттракционы неподалеку примерно такие же — диковатые и привычные одновременно. Только в приморских, портовых и курортных городах уместно смотрятся все эти древние ярмарочные развлечения, карусели и кривые зеркала — едва ли не первые в истории развлечения, изобретенные с расчетом на промышленный масштаб. Только здесь таким естественным кажется желание ударить кулаком по заведомо неподатливому силомеру или сфотографироваться с обезьянкой на верблюде.

Центральный персонаж Манского, пляжный фотограф, уверяет, что мы имеем дело с уходящей натурой. Но она никогда не уйдет до конца, даже если на этом берегу построят пятизвездные гостиницы и проведут душ в кабинки на пляже. Местные жители, вовлеченные в этот архаичный временной цикл, обреченные впадать в спячку с окончанием сезона (что происходит с ними тогда, мы знаем из соловьевской «Ассы»), видятся удивительными пришельцами из прошлого — как артисты шапито, до сих пор с успехом выступающие в провинции (да и к окраинам Москвы они тоже, бывает, подбираются). Отец был фотографом, и я стал фотографом. Отец был шашлычником, и я стал шашлычником. Какая мобильность? Какая свобода выбора? Какое на дворе тысячелетие? Никакой социальный прогресс не затрагивает основ этой древней цеховой морали. Подростки с криками и гоготом едут по серпантину на старой машине — и их дети, видимо, будут лет через двадцать делать то же самое.

И разница между аборигенами и приезжими стирается под этим солнцем. В сонном царстве вечной архаики важным становится не наносное, привнесенное культурой и цивилизацией, а исходное, чисто человеческое — рождение и смерть, например. Оба состояния Манским зафиксированы. Сначала на пляже находят утопленника (кажется, еще живого, но, без сомнения, находили и мертвых). В самом конце женщина, из числа приезжих чудаков, рожает ребенка в воде. Скажи простому горожанину, что собираешься на девятом месяце к морю, жить в палатке и тут же родить, под руководством
матери-природы, — ему станет не по себе. Но тут, в снятом на побережье фильме Манского, эта сомнительная хипповская блажь неожиданно обретает смысл, начинает казаться явлением простым и естественным. Как смена времен года, как прилив и отлив, как сама жизнь, как сахарная вата и фотография с обезьянкой.

Кувшинова М. Парк советского периода // Сеанс. 2007. №31.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera