Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Road-эпос
Алена Грачева и Алексей Востриков о «Трубе»

Для всех, кто зацепил позднесоветскую эпоху, словосочетание «Уренгой — Помары — Ужгород» сопоставимо с БАМом и московской Олимпиадой: эти позывные неслись из всех утюгов... Где сейчас те Помары? Неужто по-прежнему между Уренгоем и Ужгородом? Разве прошло тридцать лет? Разве время движется? В фильме Манского движется только газ по трубе. Со страшной скоростью.

Все рецензенты отметили расчисленность замысла, темпа, ритма, поступательное движение повествования, равно лишенного публицистической эмоциональности, этнографической холодности или любопытства путешественника-зеваки. Камера (оператор Александра Иванова) объективна, крупные планы исключены, композиция рациональна, кадр отцентрован иногда до полной симметрии. Автор за кадром помалкивает и в историю не вмешивается: любой текст от лирического героя сломал бы эпическую интонацию. Труба сама по себе настолько монументальна и совершенна, что достаточно нескольких минутных монтажных врезок — строгих интерьеров сияющих подстанций, — чтобы задать ритм двухчасовой картине, рассыпавшейся было на собранье пестрых глав.

Нанизать жизнь на трубу — это была отличная идея. Труба длинная — жизнь вдоль нее разная. Труба давняя — жизнь при ней долгая. Труба пробивает пространство, собирая его в симметричные складочки, и возникают музыкальные рифмы и повторы. Труба выводит из времени в вечность, поэтому все рядом с ней кажется анахронизмом. Все публицистические идеи и исторические аналогии, возникающие в картине, — только следствие этого строгого поступательного движения, этого ритма. А метафоры и символы рождаются, прежде всего, из метонимии, из странного соседства механизма и жизни, разных жизней между собой.

Каждый эпизод картины представляет собой свернутую повесть: мы видим героев не только в настоящем, но в прошлом и будущем, в горе и в радости, в будни и праздники. Иногда для этого нужно побегать за персонажем, иногда, наоборот, посидеть и послушать. Повествование о жизни ведется в формах самой жизни, как писали в советских учебниках.

Сюжет про уренгойских автохтонов, на первый взгляд, про традиционный уклад: кухлянки, олени, яранги, подледный лов. На второй взгляд, труба все это разрушила: рыба, вытащенная из полыньи, дохлая и вонючая, в факеле, который рвется из сугроба, символически горит синим пламенем целая аутентичная цивилизация. На третий взгляд, это не очень печалит: в яранге бубнит телевизор, мобильный телефон на гвоздике разговаривает на разные голоса, для скорой езды есть снегоходы, а гонки на оленьих упряжках — часть спортивной программы Дня оленевода. Эта цивилизация сгорела не в трубе. Она устарела, просто не настолько, чтобы умереть.

Стела «Европа — Азия». Жених тащит невесту через воображаемую границу. Урна, заваленная пустыми бутылками из-под шампанского: здесь все так женятся. В окрестностях трубы не всё экзотика, жизнь бывает типичной: неубиваемый тамада с народными потехами, танцы под Уитни Хьюстон и вечный слоеный пирожок.

Вагон-храм погромыхивает по рельсам, занесенным снегом. Поп скрипит по безлюдной улице, набредает на молодую мамашу, но она крестить новорожденного не хочет, сама некрещеная, а муж на работе. В вагон на молитву собираются только потертые старички да старушки. Эта история монтируется с историей матери и ее сына-инвалида: старуха рассказывает, как в молодости училась на тракторе, а сейчас что? День прошел — к смерти ближе.

Сельский ветеринар, напротив, с удовлетворением констатирует, что жизнь стала лучше — вон уже с кошками приходят, а раньше кошки жили и мерли сами по себе. Правда, главные пациенты — все равно коровы.

Сельский погост, на котором мужички долбят топором и кайлом мерзлую землю, долбят долго, долбят трудно, долбят целый день, чтобы поставить в яму гроб и проводить человека как положено.

Праздник 8 марта: глава муниципального образования, холодный клуб (все «милые дамы» сидят в шубах и платках), народные песни, школьные пляски. И только тут (полпути уже проехали!) поминают люди заглавную трубу — может быть, проведут и к ним отвод. Впрочем, особо никто не надеется.

Монтаж неспешен, эпичен, эпизод к эпизоду, от одного острова жизни к другому. Здесь нога человека еще ступает, но руки уже давно никто не прикладывает. В кадре почти нет молодых, пространство населено стариками и старухами, ветеранами и инвалидами, для которых труба когда-то была сполохом энтузиазма, а сейчас и следа его нет. Труба качает газ в одну сторону, обратки нет. Зрители дружно отметили рифму: похороны в глухой деревне — и крематорий в чешском городке; выматывающее долбление мерзлой каменной земли — и мраморная высокопарность зала для прощания; ватники и валенки — и белые штиблеты и шляпки; прожитый ради покойника день — и кратенькое прощание, чтобы успеть в обеденный перерыв. Газ, который недоступен живым, и газ, которого не жалко для мертвых.

Но «Труба» спроектирована не как культурологическое эссе или публицистическая статья. Это эпос, он рассказан гекзаметром, он объективен и невозмутим, не различает малого и великого, переправа на пароме не менее важна, чем День победы. Эпосу неведомы различия между людьми, придуманные новым временем: бабушка-трактористка, сидящая без газа и света посреди зимы, дедушка-трубач, которого иногда зовут играть перед футбольным матчем, или немецкий гастарбайтер, что развозит газовые баллоны, равно одиноки и придавлены судьбой. Двести часов отснятого материала за восемь месяцев монтажа ужались до выразительной и печальной истории о том, как ушло время и захудала жизнь. Как проговорилась крановщица с двадцатью шестью годами горячего стажа: «Было детство, юность, а сейчас уже старость, знаете, это уже не то...» А трубе хоть бы что: она не люди, она железная.

Грачева Е. Востриков А. Road-эпос // Сеанс (сайт). 2 апреля. 2014

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera