<...> Когда в дни IV Московского кинофестиваля я смотрела во Дворце спорта «Войну и мир», многотысячный зал загудел, увидев на экране Мордюкову. (Она играет маленький эпизод, где после охоты Наташа, Николенька и Петя Ростовы заезжают в гости к дядюшке; в окончательном монтаже этот эпизод вошел во вторую серию первой части фильма.) Я не берусь утверждать, что гудение зала было единодушным. Напротив, я уловила в нем разные противоборствующие нюансы. В борении противоположностей, как все в нашем мире, движется в своем развитии зрительская аудитория. Сидевшая рядом молоденькая девушка, одетая и причесанная «по последнему слову техники», недовольно сказала своей подруге: — И здесь знаменитая Мордюкова...
Я не удержалась и спросила соседку, чем же эта Мордюкова знаменита? — Да она всегда таких, знаете, баб играет, — ответила она мне. В голосе девушки звучало явное осуждение Мордюковой и ее «баб».
И я лишний раз подумала о том, до чего все же богаты и разны причины, делящие зрителя по его восприятию искусства. Вот эта, например, милая девушка просто еще слишком молода и невнимательна, чтобы понять, каких таких «баб» играет Мордюкова. Иногда, чтобы оценить виртуозное актерское исполнение, достаточно иметь элементарное зрение. Смотри во все глаза и увидишь и пластичность, и артистичность, и изящество. А иногда, когда речь идет о таких земных актерах, как Нонна Мордюкова, таких, которые вытаскивают человеческую душу из-под наслоений и мозолей жизни, — нужно еще иметь представление и об этой самой жизни и о ее мозолях. Моя же сосед-ка только приступала к познанию жизни. Пока что она взяла от нее наиболее легкое и доступное — модную прическу и фасон блузки.
...В русском сарафане, в расшитой кичке, плавно и неслышно ступая, дядюшкина экономка появляется перед гостями. «Она подошла к столу, — написано у Толстого, — поставила поднос и ловко своими белыми пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощения. Окончив это, она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. — „Вот она и я! Теперь понимашь дядюшку?“ — сказало Ростову ее появление».
Дотошный зритель может опротестовать Мордюкову в этом эпизоде. Нет в ней написанной Толстым пухлости, румяности, белой дородности. Нет толстовской «сочности, чистоты и белизны».
Она стоит в раме деревянного дверного проема, скорее, как женский портрет кисти Венецианова. Но когда начинается гитара «По у-ли-ице мостовой...» и когда Мордюкова-Анисья Федоровна начинает слушать, экран открывает нам всю сложную гамму толстовского письма.
Как Мордюкова — Анисьюшка слушает! Она вся поет. Поет глазами, руками, легким дрожанием ломких бровей... томительно медленно отделяется от двери... растворяется в мелодии...
Мне довелось беседовать с одним товарищем по поводу этого эпизода. — И что вы здесь видите особенного? Несколько крупных обаятельных планов. На таких планах, кто хочет сработает с тем же результатом.
А ничего особенного я и не вижу. Самое особенное, что это хорошо и верно. Очень хорошо и очень верно.
У Толстого весь этот отличный музыкальный эпизод (где главная вроде бы Наташа) опирается на лежащую за стенами дядюшкина дома Россию. И пляшет Наташа — «то самое и так точно» потому, что «умела понять все то, что было в Анисье, и в отце Анисьи, и тетке, и в матери, и во всяком русском человеке...». И часть того русского воздуха, который всосала в себя графинечка, обученная французским учителем танцев мазурке и «па-де-шаль», — в Анисье, в ее легкой поступи, в ее затуманенных мелодией глазах, в каждой беззвучно поющей черте ее лица. И даже одна фраза, произнесенная актрисой в этом минутном эпизоде — «Что, графинечка, слушать изволите?.. Он у нас хорошо играет...» — звучит мягко и музыкально, по-русски напевно.
Уверена что великолепное гитарное исполнение и маленький пронизанный музыкой актерский «блиц» Мордюковой как нельзя лучше эмоционально подготовили эпизод Наташиной пляски.
Вот то-то и особенно, что хорошо!
Мне даже кажется, что Мордюкова чем-то отомстила Сергею Бондарчуку за саму идею взять ее в этот эпизод для «оформления», для «интонации». Мордюкову нельзя использовать как вспомогательный фон — она «имя существительное»! Само ее присутствие в эпизоде вызывает переоценку сил. Очаровательная, живая и грациозная Наташа — Савельева так и не смогла дотянуться до Мордюковой, до ее природного, ничем не истребимого излучения духовной энергии, истинно русского национального характера.
Гость IV Московского международного кинофестиваля английский писатель Джеймс Олдридж сказал Нонне Викторовне при встрече, что этот эпизод да еще «Председатель», которого он посмотрел раньше, сделали для него Мордюкову актрисой-символом, женщиной-символом. Символом, олицетворяющим в себе русскую душу, русский характер, дивно русскую широту и вольность... <...>
Из книги: Левшина И. Нонна Мордюкова. — М. Искусство. 1967