Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Может быть, прекрасное и есть правда
Речь в Чешской Академии Художеств

Речь Юрия Норштейна на торжественном заседании Чешской Академии Художеств в Праге 7 мая 2014 года по случаю присуждения степени doctor honoris causa

Уважаемые коллеги, друзья!

Сегодняшнее событие для меня — большая честь.

Как удивилась бы моя мама, которая переживала, что я после школы в течение нескольких лет так и не смог поступить в высшие художественные заведения. Если бы она была жива, я предъявил бы ей эту профессорскую мантию, добавив: «Видишь, мама, все же я не полный идиот, и даже в самой Праге этот мой вывод о себе подтвержден». Быть может, моя неспособность сдавать экзамены связана с всегдашним состоянием робости, неуверенности и сильнейшего переживания. Я не знал тогда, что эти качества образуют вектор творчества. Они — эти состояния — хороши, когда ты наедине с ними и с собой и можешь сколько угодно переживать и размышлять, не давая никому отчета. Переживания любви всегда сильнее благополучного итога, но, как это ни горько, сравниться с предощущением любви может только драматический разрыв, который с невероятной силой взвихряет твое воображение, и тогда с пронзительной ясностью невидимое претворяется в видимое.

Самое чудовищное в искусстве — идеология. Она опасна как знак государственности, если является единственной управляющей силой и не связана с твоей личной ответственностью. И здесь невольный вопрос взаимоотношений этики и эстетики. Что же происходит, если под последней понимать свойства искусства, предвизуального чувственного восприятия, а под первой некую моральную силу, управляющую творческой энергией? Если этика овладевает тобой, а вопросы самого искусства подчиняются моральным правилам, то этика неминуемо вырождается в идеологию, принимает свойства силы и тогда случается погром искусства, который с точки зрения идеологии не выражает мир в нужном для идеолога направлении.

Что управляет эстетикой — накопление огромного количества обертонов, которые становятся твоим знанием, твоим художественным языком, твоей способностью к переживанию. И здесь невольный ответ, почему сегодня на этой торжественной церемонии прозвучала мелодия моего детства.

Мы вчетвером — папа, мама и мы с братом — жили в маленькой тринадцатиметровой комнате большой коммунальной квартиры. Но клянусь, я бы не хотел поменять это мое детство на любое самое комфортное. Представьте себе комнату, в середине которой под потолком абажур, мама набрасывает большую скатерть на стол, скатерть взлетает и, надуваясь парусом, медленно, волнами, словно ловя воздушное равновесие, успокаивается, принимая форму стола.
Зимой в комнате на веревках досушивалось принесенное с улицы белье, распространяя морозную пряность. Пахнет хлебом, по воскресеньям маковым пирогом, бубликами. Папа за столом отхлебывает горячий чай, почти кипяток, из тонкого стакана в подстаканнике и читает. Брат на скрипке разучивает гаммы, за окном зимняя ночная синева, а в комнате тепло от печки, я рисую, и кажется, что это навсегда. И то далекое «навсегда» теперь длится твоей жизнью, а если повезет, то и творчеством. Комната заполнена упражнениями Шуберта, Паганини, Листа, но самое острое впечатление оставило звучание грампластинок. Завораживал священный ящик — патефон, тяжелая пластинка на диске, крупный план иглы, под которой кружится бесконечная струящаяся поляна пластинки. Никелированный звукосниматель мерно покачивается, и сквозь шипение пластинки звучит еврейская песенка «Варенички» или синагогальное пение.

Звуки одушевляют и возвращают пространство той жизни. Та наша комната, та далекая точка в глубине времени представляется мне музыкальным перекрестком, где у каждого своя мелодия. Мы были вместе, каждый жил своей жизнью, но мы были сопричастны друг другу. Быть может, это и есть главный смысл бытия. Суть не в удаче, а в ежедневном интересе к каждой точке жизни, одна из которых может вспыхнуть открывшимся глубоким смыслом простых понятий. Суть в том, чтобы в сложных обстоятельствах считать себя виновным и ответственным за деяния, в которых сам не участвовал. Главное — уметь отличить дурное от животворящего. Как бы мы ни настаивали на словах «о вкусах не спорят», но время объединяет такие понятия правды и прекрасного, что мы можем указать на них пальцем, как на обобщенный смысл, и вкус здесь ни при чем. Может быть, прекрасное и есть правда. Главное — не обольщаться приманками, а прокладывать дорогу сквозь хитрости, предлагаемые тебе с добропорядочной улыбкой, и ты, клюнувший на подделку, не заметил, как прошел рядом с подлинником.

Прекрасное не только в колоннах Парфенона, но в каменной дороге, по которой идешь, сбивая в кровь ноги, но ты чувствуешь всем существом дорогу, и эта дорога — к дому. Прекрасно не только прикосновение ладоней любимой к твоему лицу, но и подагрические пальцы твоей мамы, и хромая собака, и выцветшая на солнце, омытая дождями доска, и запыленная листва.

Я говорю сейчас и вам, и себе: мы счастливы, потому что мы в творчестве, мы живем в нем, будто продираемся сквозь терновник.

Мир заполнен многообразным опытом, и ответа общего нет. И все же, если ты держишь младенца на руках, ты испытываешь восторг, и смысл отрицательного опыта полезен хотя бы тем, что заранее заставляет тебя проникаться пронзительной печалью о судьбе твоего ребенка, или друга, или просто близкого тебе. И если ты испытываешь горечь, грусть от предстоящей чьей-то судьбы, ты уже невольно участвуешь в мысли, что есть нечто, ради чего стоит писать стихи, делать фильмы, сочинять музыку, жить, просто трудиться.

Я благодарю всех, кто способствовал нашей сегодняшней встрече, благодарю профессоров и студентов Академии, моих чешских друзей и коллег. Всех, кто способствовал выходу моей книги «Снег на траве» на чешском языке.

Я хочу, чтобы кто-то в будущем, просматривая архивы Академии, сказал бы с завистью про нашу сегодняшнюю встречу: «Да, они были сопричастны друг другу!»

Gaudeamus igitur! Vivat Academia! Vivant professores!

Спасибо!

Ваш Юрий Норштейн

Норштейн Ю. Речь на торжественном заседании Чешской Академии Художеств в Праге 7 мая 2014 года по случаю присуждения степени doctor honoris causa // Киноведческие записки. 2014. № 106/107. 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera