Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Не принадлежал к числу «маститых»
Предисловие к книге «Я всего лишь трубач»

Анатолий Солоницын до обидного рано ушел из жизни. Ушел — не успев сказать многого, что ему было щедро дано от природы и что он приумножил своим трудом, истовым служением искусству. Он не принадлежал к числу «маститых», не имел громких званий и титулов, он был просто артистом, что называется, от бога — как Шукшин, Даль, Высоцкий. Горько, что все они ушли так скоро, в одном и том же критическом возрасте, но то, что каждый оставил после себя, постепенно раскрывается перед нами и предстает в истинном своем масштабе.

Анатолий Солоницын

Когда Солоницын, артист свердловских, ленинградских, московских театров, скитавшийся по общежитиям и съемочным экспедициям, был рядом с нами, мало кому приходило в голову, что о нем будут писать книги и что в его творчестве, где, как у всякого актера, столь многое зависит от случайных обстоятельств, обнаружится цементирующая цельность. Не приходило, похоже, и искусствоведам, критикам. Что ж, теперь они возьмут реванш и наверняка напишут свои исследования. Но, может быть, даже к лучшему, что первая книга, посвященная Солоницыну, оказалась не «ведческой», а человеческой, родственно интимной, хотя писателю Алексею Солоницыну не откажешь в словесном даре и понимании искусства. Важнее, нежели проникнуть в творческую лабораторию артиста, оказывается понять духовные истоки его самоотверженной работы — а именно это помогает сделать повесть «Я всего лишь трубач».

Братья Солоницыны выросли на Волге с ее раздольем и заповедными местами. Рыбалка, во время которой была вытащена огромная щука, рисковые мальчишечьи заплывы, когда тают силы и засасывает вода, — вот круг воспоминаний детства героев. Скромный быт семьи Солоницыных, которая в дальнейшем перекочевала в Среднюю Азию. Незаурядная родословная этой семьи: ее предок Захар Солоницын, грамотный крестьянин, вошел в историю как «ветлужский летописец», его сочинения по сей день занимают историков и краеведов...

Отрочество героев повести — Анатолия и Алексея — пришлось на послевоенные годы с их житейскими трудностями и с их неизбывным оптимизмом, с верой в то, что эти трудности преодолимы. Увлечения ребят были самые что ни на есть обычные — слушали музыку на спортивных станциях, собирали марки, с восторгом читая на них названия экзотических стран, сходили с ума от самодеятельных «мушкетерских» сражений. Но все больше и больше сказывалось в жизни старшего брата тяготение к миру искусства — не просто тяготение, а страсть, упрямая, непреодолимая. Парень тайком от родителей бросил строительный техникум и бегал в театр, в кино, в оперетту, начал вместе с братом «собирать артистов». В этом не было бы ничего столь уж необычного, если бы не та серьезность, с какой Анатолий Солоницын нащупывал свое призвание, не та взрослая трепетность отношения ко всему, что составляет жизнь человеческого духа. «Печать стереть нельзя», — сказал он о краденой библиотечной книге с невыводимым желтым пятном, и это стало его принципом отношения к искусству: здесь видно, где суррогат, а где настоящее.

Первые выступления с чтением стихов на школьных вечерах, первый успех, первая влюбленность... И — письмо брату из Москвы, которая, как известно, слезам не верит: «Всю жизнь не везет мне. Как печать проклятия, лежит на мне трудность жизни». Было от чего впасть в отчаянье: ГИТИС трижды не принял его в число избранных, не взяли и театры, несмотря на хорошие рекомендации. Работал на лесозаготовках, на заводе, на комсомольской работе. И наконец — удача: в Свердловске Солоницына взяли в театральную школу-студию.

Казалось бы, вот он, поворотный момент в биографии артиста: Солоницын наконец-то выходит на профессиональную стезю! Его, единственного из выпускников, берут в театр, при котором существовала студия. Он выступает на драматической сцене, с чтением стихов на эстраде, сотрудничает с телевидением. Но если вглядеться — а страницы воспоминаний дают такую возможность, — судьба Солоницына и дальше складывалась совсем непросто. И это при том, что его окружали хорошие, доброжелательные люди, что они ценили и поощряли его несомненный дар. К дебютанту были благосклонны ведущие актеры свердловской сцены — Борис Федорович Ильин и Константин Петрович Максимов, последний даже «уступил» Солоницыну свою роль в «Униженных и оскорбленных». Еще в Свердловске, на заре его артистической карьеры, ему выпала встреча с таким, в будущем крупным мастером режиссуры, как Глеб Панфилов. Участие в поставленном им короткометражном телефильме стало предвестием будущей совместной работы актера и режиссера — в картине «В огне брода нет»...

«В огне брода нет». Реж. Глеб Панфилов. 1967

И все же настоящего удовлетворения от работы в театре не было — ни тогда, ни потом. За удачами, порождавшими самые радужные надежды, следовали годы безрезультатного ожидания «своей» роли. Сложна, трудно постижима эта проблема — найти яркой актерской индивидуальности присущее именно ей место в замыслах и планах театрального коллектива. Этого не произошло у Солоницына ни в Свердловске, ни в Ленинграде в театре Ленсовета, ни даже в Москве, в театре Ленинского комсомола, где артисту посчастливилось сыграть Гамлета в постановке его любимого режиссера Андрея Тарковского. Всякий театральный успех требовал подтверждения, закрепления в почве, духовной традиции, питающей тот или иной театр. Но Солоницын был призван к другому. К чему? Это выяснилось, когда ему было уже около тридцати.

«Киноигра — это высшая, идеальная бессмыслица», — заявил как-то Солоницын, уже приобретя опыт работы на съемочной площадке. Может быть, именно это привлекало актера в неуправляемом хаосе съемок, который чудесным образом преображался в логику монтажных построений, проявляющих в человеке, в актере иной раз то, что неведомо ему самому. Есть, конечно, и такие актеры, которые и перед кинокамерой делают не что иное, как демонстрируют мастерство перевоплощения Для них кинематографическая игра — продолжение игры театральной. Солоницын же видел в своем экранном «житии» нечто принципиально иное. Возможно, это связано с тем, что его первым, главным и идеальным режиссером стал Андрей Тарковский.

К моменту, когда они встретились, Солоницын жил чувством неустроенности, неосуществленных надежд. Но это был человек исключительной воли. Пожалуй, к нему как к немногим применима формула выдающегося итальянского режиссера театра и кино Лукино Висконти: «Пессимизм интеллекта — оптимизм воли». Иными словами, расшифровав эту формулу, можно сказать, что у людей подобного склада чем больше разум впадает в пессимизм и отчаянье, тем больше закаляется их воля к борьбе за достижение своих идеалов.

Солоницын совершил поступок необыкновенный: прочтя опубликованный в журнале «Искусство кино» сценарий «Андрей Рублев», он, никому не известный провинциальный артист, поехал в Москву и предложил себя на главную роль. Но что уж совсем необыкновенно — то, что Тарковский взял его, взял даже вопреки мнению худсовета студии. Взял, потому что уверовал в мощь накопленных им творческих потенций, в присущие Солоницыну самоотверженность и самоотдачу, в его духовное соответствие своему герою — гению русской культуры. Взял — и не ошибся.

В дальнейшем Солоницын сотрудничал с лучшими представителями советской кинорежиссуры — с Вадимом Абдрашитовым, Ларисой Шепитько, Никитой Михалковым, Алексеем Германом... Он отказался от столь выигрышной роли Распутина в «Агонии» Элема Климова — отказался в пользу Алексея Петренко. Отказался играть и Раскольникова в кино, считая, что «вышел» из этой роли по возрасту. Пробовался на Хлудова в «Беге» Алова и Наумова. Одним словом, на протяжении пятнадцати лет он находился в самом эпицентре художественной энергии, в сфере действия лучших творческих сил советского кино. Такие фильмы, как «Проверка на дорогах» и «В огне брода нет», «Восхождение» и «Остановился поезд», стали его новейшей классикой.

И все же свое присутствие в истории кинематографа Анатолий Солоницын утвердил участием в четырех фильмах Тарковского. Был бы и пятый, если бы не наступила неумолимая болезнь. Фильмы эти — не просто значительные или даже превосходные работы, но целый художественный мир, с которым мало что сопоставимо по цельности, красоте и силе нравственного чувства во всем мировом кино. Фильмы эти — «Андрей Рублев», «Солярис», «Зеркало» и «Сталкер», неосуществленный (для Солоницына) фильм «Ностальгия», снятый в Италии, где постоянному актеру Тарковского назначалась главная роль.

Работа с Тарковским была определяющей в становлении Солоницына-актера и потому, что именно в процессе ее сформировались те отношения, которые программно устраивали и того, и другого. Тарковский, за что его часто обвиняли в эгоцентризме, считал актера прежде всего исполнителем режиссерской воли. Да, он не принадлежал к тем постановщикам, которые делают ставку на актера, раскрывают его собственную творческую значимость. Хотя и у него сыграли лучшие свои роли Александр Кайдановский, Маргарита Терехова... Случай Солонинына, пожалуй, наиболее сложен: после «Рублева» он оказался нужен Тарковскому именно в силу своего беспрекословного терпения, самоотверженной преданности и человеческой порядочности. Он готов был делать все, что прикажет ему Мастер. И если даже как самостоятельно мыслящий актер, художник он сильнее раскрывался порой в других фильмах — в «Восхождении», например, — все равно главным стимулирующим фактором в творческой жизни Солоницына было сотрудничество с Тарковским. Что не исключает, разумеется, и известных противоречий, окрасивших их отношения. Это вечные, неизбывные отношения двух профессий, которые в случае Тарковского и Солоницына достигли и высшей гармонии, и высшего своего парадокса. Удивительным образом накладывалась на эти отношения тема флейты из «Гамлета», примеренного режиссером «на Солоницына». Я умею играть, но что же вы перепутали меня с простым инструментом? — казалось, вопрошал артист, наделенный незаурядным темпераментом, «достоевскими» страстями (недаром автор воспоминаний свидетельствует, что в биографическом фильме о Достоевском его брат, исполнявший главную роль, как нигде походил на себя самого в жизни). Многое из этого оставалось невостребованным в художественном мире Тарковского, выстроенном по своим жестким законам. Но Солоницын не только не роптал, но почитал величайшим счастьем быть нужным, необходимым выдающемуся режиссеру, вносить свой вклад в создание его экранных шедевров. Уже тяжело больной, он мечтал сыграть в «Ностальгии», привлекала его, разумеется, не Италия, привлекала возможность новой творческой встречи с Тарковским. <…>

Плахов А. Как в кино и как в жизни (предисловие к книге «Я всего лишь трубач») - Москва: Современник, 1988

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera