Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Приезжаем мы на заседание жюри…»
О награждении фильма «8 с половиной» на ММКФ

— Вы были председателем жюри на фестивале 1963 года. Каким был фестиваль в то время, каков был его статус?

— Это был международный фестиваль очень высокого класса. После войны авторитет Советского Союза был чрезвычайно высок. В это время начался бум изучения русского языка во всем мире. Где бы ни появлялись русские, всегда на них смотрели с большим уважением. Это был третий фестиваль — у нас уже был кое-какой опыт в вопросах организации. Так получилось, что меня назначили председателем жюри Московского фестиваля, поскольку мои картины знали на Западе. На этот фестиваль приехали звезды первой величины — потом уже такого не было. Был весь цвет мирового кинематографа: Джина Лолобриджида, Элизабет Тэйлор, Ив Монтан и Симона Синьоре, Жан Марэ, Сатьяджит Рэй, классик неореализма Джузеппе де Сантис, Стэнли Крамер, Федерико Феллини — представлять этих людей нет необходимости. Феллини привез с собой фильм «8 ½», оказав им большую честь нашему фестивалю.

— Какие советские картины были представлены в конкурсной программе?

— С моей точки зрения, они были предельно плохими. В это время у нас сменился министр кинематографии — на это место пришел Алексей Владимирович Романов. Раньше он был посредственным журналистом, очень кондовым. Им решили заменить прежних министров-вольнодумцев. А он вольно не думал, он вообще никак не думал. Он в кинематографе понимал так же, как я в китайском языке. С нашей стороны Романов выставил на фестиваль картину «Знакомьтесь, Балуев!». Это была очень знаменательная картина. Я могу рассказать вам только начало, и вы сразу поймете, что это было такое. Речь в фильме шла о прокладке газопровода, а Балуев был начальником этого дела. Вот он уезжает в командировку. Жена собирает ему чемодан и спрашивает: «Скажи, ты мне когда-нибудь изменял?» Он говорит: «Да, три раза. Один раз с монтажницей, другой — со студенткой и третий — с кандидатом наук». Она расплывается в улыбке: «Значит, все это была я?» И он начинает ее целовать — сперва в губы, потом ниже, в грудь, потом камера останавливается, а он опускается все ниже, ниже, ниже. Наконец она говорит: «Не целуй мои туфли — они грязные». Очень романтическая сцена.

— Как объяснить появление подобного фильма? Он снимался специально под фестиваль?

— Нет, у нас так не было. У нас какие фильмы начальство считало хорошими, те и выставлялись на фестиваль. А у начальства был вкус такой же, как у Алексея Владимировича Романова — то есть никакого. Так вот, заместителем моим был назначен очень хороший советский критик Караганов. Посмотрев «Знакомьтесь, Балуев!», он сказал нашему министру кинематографии: «Этот фильм не получит никакой премии». «А что же нам делать? — заволновался Романов. — Мы должны обязательно получить приз». Ведь работа министра кинематографии оценивалась по количеству премий. Тогда Караганов посоветовал ему выбрать еще один советский фильм, и он выбрал «Порожний рейс».

— Как реагировали зарубежные члены жюри на советские картины?

— После показа «Порожнего рейса» ко мне прибежала переводчица Маша Марецкая, дочка нашей знаменитой актрисы Марецкой, и сказала, что итальянский критик Серджо Амедеи учинил большой скандал.

Я прибежал в комнату жюри и слышу: «Дайте мне сейчас же билет, я уезжаю к чертовой матери с вашего фестиваля». «А что случилось?» «Вот вы показали „Порожний рейс“. А я так чту советский кинематограф! И что же, я должен писать о нем правду? Лучше я ничего писать не буду, но и участвовать в вашей бодяге отказываюсь». Я говорю: «Серджо, тебе что, не нравится этот фильм?» Он в ответ: «Не нравится! А тебе нравится?» «Мне тоже не нравится». «Ах, вот оно что! — обрадовался Амедеи. — Тогда я остаюсь!»

— Было ли давление на жюри со стороны советского руководства?

— Во время фестиваля меня вызвали в ЦК и спросили: «Кому дашь главный приз?» Я говорю: «Федерико Феллини». «Что?!!» «Да, это лучший фильм на нынешнем фестивале». «А ты знаешь, что Никита Сергеевич уснул на этом фильме?!» Я говорю: «Никита Сергеевич — политический деятель, у него много работы, он утомился — вот и уснул. Но это не значит, что фильм плохой. Он все равно получит главную премию». «Тогда положишь партбилет на стол!» А я уже не раз клал партийный билет, и каждый раз мне его возвращали... Со мной беседовал некий Снастин — участник войны, но небольшой эрудит в искусстве.

— Как же в итоге было принято решение о присуждении главной премии Феллини?

— Приезжаем мы на заседание жюри. Товарищ Романов знал, что мы будем обсуждать «8 ½» и устроил нам такой подарок: он собрал всех членов жюри из социалистических стран (а состав жюри делился поровну) и сказал им, что если они проголосуют за «8 ½», то будут иметь большие неприятности у себя дома, так как он уже переговорил с министрами культуры их республик. И большинство членов жюри из социалистического лагеря выступили против фильма. Потом поднялся Жан Марэ, бывший членом жюри, и сказал: «Я буду голосовать за «8 ½», потому что это лучший фильм фестиваля. Тут выступил югослав и заявил: «А это педерастический фильм!» Почему он так решил, объяснять он не стал и вряд ли бы смог. Вслед за ним выступил американский режиссер Стэнли Крамер: «Я не думаю, что „8 ½“ — лучший фильм Феллини, но на этом фестивале лучшего фильма нет, поэтому я буду голосовать за него. Я мужчина, каждый день бреюсь и каждый день смотрю на себя в зеркало. Так вот, чтобы мне не было неприятно смотреть в зеркало, я вам всем желаю больших успехов. До свидания. Я в этом фестивале и в этом жюри никогда не участвовал». И ушел.

Вслед за ним выступил индийский режиссер Сатьяджит Рэй: «Я своего фильма никогда не привезу на московский фестиваль, потому что, если он окажется лучше других, скажут, что он непонятен народу». А именно такой тезис выдвинул Караганов — поневоле, конечно, потому что человек он умный. Рэй тоже ушел, а вместе с ним — почти половина членов жюри. Я объявил перерыв на час, просил всех все равно прийти, а сам пошел к министру, который меня уже ждал. Прихожу к нему в номер, в гостиницу «Россия» и говорю: «Такие вот дела, большинство членов жюри покинуло фестиваль в знак несогласия с нападками на «8 ½» «Ну и пусть они уходят, а мы все равно дадим нашему фильму!» Я попытался его вразумить: «Наш фильм не получит даже самой захудалой премии. Это очень плохой фильм» (в итоге «Порожний рейс» был удостоен второй премии ММКФ). «Вы так считаете?» «Да, я так считаю». «А кто вам дал право так считать?» Я говорю: «Просто моя профессия. Я ведь все-таки немножко снимаю кино и что-то в этом понимаю. А у вас какая профессия?» Он замолчал. Тут пришел искусствовед в штатском и сказал, что на московском телеграфе лежит пачка телеграмм о скандале на фестивале. Романов заволновался и стал звонить на дачи — советоваться с начальством. А начальство не подходило к телефону; дежурные говорят: «Он занят. Он отдыхает». Я посмотрел на часы и сказал: «Оставайтесь с Карагановым, а я пошел свои дела делать».

Когда я шел в комнату жюри, ко мне подошла Симона Синьоре, моя добрая знакомая: «Гриша! Что такое? Говорят, „8 ½“ не дадут премию?!» Я успокоил ее. Смотрю на часы, через несколько минут пора начинать. Страны народной демократии в полном сборе, а иностранцев еще нет. Уходя на перерыв, я попросил мексиканца составить предложение, чтобы Феллини получил главную премию за вклад в мировое кино — в том числе и за «8 ½», но не только за этот фильм. Ровно в десять появляется улыбающийся Стэнли Крамер, за ним — Жан Марэ... Все пришли. Что мне понравилось: мы тоже иногда протестовали, уходили с каких-то мероприятий, но когда возвращались, то с видом оскорбленного целомудрия. А они смеются, улыбаются, говорят, что за это предложение с удовольствием проголосуют. Проголосовали за пять минут. Прибегает Караганов, кричит: «Мы с Романовым составили предложение!» Я отвечаю: «У нас было свое предложение, решение уже принято». Дальше мы очень быстро распределили основные призы, и все остались довольны.

— Как отреагировало партийное начальство на решение жюри?

— Когда я вручал премию Федерико Феллини, он показал всем приз и сказал: «У меня 270 международных премий, но эта — самая дорогая для меня, потому что я получил ее в социалистической стране, в Советском Союзе». Я подумал: «Ну вот, теперь у наших политиков есть материал для пропагандистской компании». Но ничего подобного.

Поскольку после вручения премий со мной начальство не разговаривало, чиновники проходили мимо меня, как мимо столба, даже не здороваясь, я решил: «Какого черта я буду здесь мозолить глаза!» — и уехал на Украину к родителям. Уже там я прочитал, что после фестиваля Романов собрал на пресс-конференцию журналистов, которые еще не успели разъехаться, и сказал: «Мы дали премию Федерико Феллини, но мы с ней не согласны, потому что это пессимистический фильм». По условиям фестиваля, мы должны были купить фильм, получивший первую премию, но так и не купили...

— Вас не наказали за строптивость?

— Через две недели я вернулся от родителей. Пришел — по другим делам — к Романову. Он сказал: «Ну, ты и хлюст! Нагадил, а сам уехал, а меня вызывали на ковер В ЦК». «И что ж там было на ковре?» «Все требовали исключить тебя из партии». «А почему не исключили?» «Никита Сергеевич за тебя заступился, сказал, что Чухрай — хороший парень, только не обстрелянный». Для меня это было смешно — я на войне получил четыре ранения.

— Что дальше случилось с Московским фестивалем?

— Для нас третий фестиваль был самым почетным — его посетили первые лица мирового кино, а для нашего начальства это был провал. После этого Московский фестиваль пришел в упадок. Председатели жюри поневоле стали давать премии «на троих», чтобы никого не обидеть, и мировая общественность утратила всякий интерес к нашему фестивалю. К нам стали приезжать второстепенные люди, о которых никто не слыхал, да и по лицам было видно, что это не звезды. Продолжал бывать у нас разве что Стэнли Крамер. Как-то он предложил мне снимать совместный фильм об обороне Сталинграда — он знал, что я был ее участником. Но мне было неудобно с американцами снимать этот фильм, и я сказал, что уже заключил договор с директором Мосфильма Суриным, хотя никакого договора не было. Кстати, так мне и не дали снять фильм о Сталинграде. Приезжал еще де Сантис — он был большим моим другом и другом моей жены. Но того, что было в 1963 году, не повторялось уже никогда.

Чухрай Г. «Балуев» против «8 ½» (инт. А. Медведева) // Время МН. 1999. 16 июля.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera