Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Кино: Игла
Поделиться
Опыт метакино
О новизне фильма

Главное ценностное впечатление от фильма Рашида Нугманова: на экране не игра, не «попытка» внеиронического постмодернизма, как изысканно сформулировал А. Тимофеевский, а новая духовная реальность. Не сымитированная, как в «Лесе», а нерукотворная. Не плод мастерства, а состояние души художника.

В нее-то, в эту духовную реальность, я и всматривалась не просто с любопытством, а с острым желанием породниться с ней. Но из моих усилий почти ничего не вышло — я чувствовала себя чужой, не вписывалась в контекст и если могла с кем-то идентифицироваться, то разве что с теткой-проводницей, мельк­нувшей в первом эпизоде как знак вуль­гарного социума, из которого давно вы­пали герои «Иглы».

Но в чем же новизна?

Материал уже не нов. За минувший год в каких только ракурсах не воз­никали на экране молодые аутсайдеры и их купель и прибежище — подвал, подпол, котельная. Сюжет — откровен­ная условность, способ скрепить эпизо­ды, придать поэтике состояний характер повествования.

Новизна в том, как рассказан сюжет. И в том, как относится автор-рассказчик к материалу. В способе чувствовать и в манере говорить. В лексике и в синтаксисе.

Мы имеем дело с поэтикой, прин­ципиально неаналитичной и безоценочной. Ни автор, ни персонажи не испытывают потребности «учить жить», расстав­лять баллы за поведение, высказываться, исповедоваться и резать правду-матку в глаза. Тут все закрыты. Временами мне казалось, что герои и говорят, и мыслят на незнакомом мне языке. Единственный любитель поговорить и повыяснять отношения – это неврастеник Спартак, пародирующий поведенческий стиль старших поколений. Имя тоже спароди­ровано. Раб, воображающий себя вож­дем, суперменом. Свой коронный моно­лог несостоявшийся гладиатор выкрики­вает на арене заброшенного театра зверей, в окружении пустых вольеров.

Кто настоящий супермен — без види­мых усилий, без позы и без понта, — так это Моро, главный герой, тот, кото­рого играет рок-звезда Виктор Цой.

Моро мало говорит — он ходит и смотрит. И этого достаточно, чтобы зри­тели не оторвали от него взгляда. В его пластике есть нечто неотразимо власт­ное — сродни разве что породистому хищнику из мира животных, разумеет­ся, —  ягуару или тигру. Во всем обли­ке — огромная сосредоточенность. Он – как сжатая пружина, не дай бог если сорвется. Зашибет. Коротким, почти незаметным и совершенно бесстрастным выпадом черный юноша в черном рас­правляется с каждым, в чью дурацкую голову взбредет попугать его. Запросто он «делает» местных мафиози, похва­ляющихся борцовской статью и бычьими мышцами. Так же молча и элегантно рас­правится он с врачом, который Дину «посадил на иглу»..

Пишу и думаю: адекватно ли мое вос­приятие фильма? Ведь на экране действительность, мне, строго говоря, незна­комая. Мы ведь пусть и не по своей воле, но долгое время жили в параллель­ных мирах — мое поколение и аутсай­деры из племени Моро. И если они были у нас где-то в Зазеркалье, то ведь и мы у них — тоже! Даром, что ли, в «Игле» нет ни одного персонажа, который пред­ставлял бы иное поколение и другое сознание. Врач-искуситель — он старше Моро, но тоже не из тех, кого пароди­рует Спартак. Ну, а бессловесный старик в эпизоде поездки за город — он персонаж фона, он не в счет, его лица не припомнить. Это в фильме, где очень многое строится на физиогномике. Тут лица — маски, лица — идеи. Есть еще, правда, старушка, злобное существо, захлопнувшая дверь перед носом Моро. То ли бабка, то ли соседка Спартака. А вообще-то это мир без отцов и дедов, они тут, видимо, ни к чему. Нечаян­ность? Не думаю. Скорее знак. Знак от­чуждения, отпадения от традиционных связей. Семейных, родственных в том числе. Коллега М. Дроздова сравни­вает фильм и его героя с «Посто­ронним» Камю. Режиссер наследует ме­тод бесстрастно-объективистского опи­сания персонажей и событий, поэтику экзистенциального протокола. Но уж если говорить о героях, то они, на мой взгляд, полярны. Посторонний болен скорбным бесчувствием. Чего не ска­жешь о Моро. Просто он держит свои чувства при себе. Но скрытый огонь — все равно огонь. И потом Моро пробу­ет — и очень активно — спасти Дину. Он дает отпор совратителю. И погибает от руки мафии. Помните в больнице типа с перевязанным лицом на каталке, толь­ко отверстия для глаз оставлены? На­верняка какой-нибудь пахан прятался под бинтами. Нет, что ни говорите, а Моро — герой. По моему старомод­ному разумению. На метаязыке субкуль­туры, которым лихо владеет М. Дроздо­ва, он называется «денди». Красиво. Но понятно только для посвященных. Для тех, кто знает «фенечный» язык субкультуры. Я же пробую обойтись «великим и могучим». Заодно испытаю его пригодность для анализа картины, выросшей из новейшей мифологии — субкультур­ной.

Чувствуете, куда художественный про­цесс движется? Метапоэзия уже есть. «Игла» — опыт метакино, вполне удав­шийся. А молодой критик М. Дроздо­ва представила не менее удавшийся опыт метакритики. Эдак, глядишь, скоро будем переводить с русского на русский. Коллеги с хорошим слухом уже украшают свои опусы словечками из моло­дежного сленга. Облик языка меняется. И стремительно. Целые пласты лексики, еще вчера звучащие, живые, сегодня ре­жут слух риторикой и архаичностью. Дело даже не в словах. Вернее, не только в словах. Стиль эпохи — вот что меняется прямо на глазах у изумленной публики. Тотальный стиль, которому десятилетиями вменялось отражать всю нашу жизнь снизу доверху, изнутри и снаружи, сегодня сдан в архив и годен разве только на то, чтобы быть объектом пародии. Новый стиль выстрадывает себя. Конечно же, в муках. Невидимые миру слезы отольются, в конце концов, во вновь обретенные ценности. И тогда мы снова будем понятны друг другу, мы заговорим на универсальном языке — языке вечных нравственных ценностей.

Ведь в «Игле» приоритетны как раз они — вечные ценности. Программные, на мой взгляд, эпизоды — те, где фильм определяет себя по отношению к универсальным категориям бытия.

Поняв, что Дину надо спасать, Моро увозит ее из города на природу. При­рода оказывается едва ли не лунным ландшафтом — буроватой бугристой полупустыней с выгоревшей мертвой тра­вой. Треснувшая, словно больная кожа, земля, обезумевшее от собственной температуры светило, мячики перекати-поле... Чем не сюрреалистический пей­заж? В рамке кадра его хоть на стенку вешай. Между тем пейзаж вполне реали­стический. Снят на натуре. Как и эпизод прогулки героев на берег моря. Там, где веками плескались синие воды, умирает проржавелый корабль, вросший грудью в песок.

Жизнь выбита из векового русла.

Поколения советских людей положили за это животы свои в святой вере в лучшее будущее. А молодая и красивая Дина хоть и стреляет в цель, как героиня Инны Чуриковой в фильме «Прошу слова», но без иглы не может. Это ее способ ухода, отключки. Болезнь природы, болезнь ге­роини, болезнь самой жизни... Режиссер сталкивает причины и следствия в одном эпизоде, пользуясь самыми аскетичными средствами. Дина — бьется в судорогах наркотической «ломки» на полу глино­битной хижины. И нет ни надрыва, ни страсти. Это жизнь после трагедии. И трагедия, похоже, произошла не с ними и не в их время — до того, как они появились на свет.

М. Дроздова говорит об этом эпизоде вскользь. Может, потому, что метаязык здесь беспомощен?

Существует точка зрения, будто в нед­рах субкультуры созрел некий абсолют, который «проглотит» все культурные пла­сты и даст импульс культуре будущего. Но код развития культурного процесса иной. Субкультура интегрируется в него. И как бы ни был извилист путь культуры, рано или поздно она выруливает на круги своя, все расставляя по своим местам. Вряд ли неподражаемый «Мочалкин блюз» определит характер культуры будущего — скорей всего, он останется знаком времени. Так же, как стал им. к примеру, «Синий платочек».

Стишова Е. Другая жизнь // Искусство кино. №3. 1989.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera