Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
«Кеша, сними перчатки! Не играют на скрипке в перчатках»
О детстве и драмкружке

Восстановить линию жизни по фотографиям (их удивительно много, значительно больше, по-моему, чем у меня самого, потому что мои фотографии были переданы в музеи и, говорят, там их растащили) довольно сложно, но общими усилиями мы попытаемся это сделать.

Начнем с детства… Мы жили в деревне под Томском (120 километров от Томска — деревня Татьяновка). Мы выходцы из Беловежской Пущи, из северо-восточной части Беловежской Пущи. Мой прадед был егерем в Беловежской Пуще. В 1961 году, в год Варшавского восстания, он позволил себе дерзость по отношению к царю и царскому режиму: убил зубра — объекта царской охоты. И всю семью, с детьми, включая моего деда (он тогда был еще ребенком), сослали в Сибирь, как раз в эту самую деревню Татьяновка под Томском. Там-то я и родился.

Очевидно, прадед мой, судя по фамилии, был белорусом. Моя настоящая фамилия Смоктунович. Это уже потом, когда я был в Норильске, мне сказали, что фамилия у меня какая-то неблагозвучная и надо, мол, ее поменять; вот я и поменял ее на Смоктуновский. Мне вообще предлагали взять псевдоним, но я не взял, потому что фамилия моя должна была остаться моей фамилией, я должен был остаться самим собой.  Сейчас, когда я об этом вспоминаю, вижу, что был довольно смышленым человеком, если так объяснял тому, кто настаивал, чтоб я поменял фамилию.

Итак, первая половина моей жизни прошла в деревне Татьяновка. Вот на фотографии моя семья. Это вот (показывает) моя мама — Анна Акимовна Смоктунович (девичья фамилия — Махнева), а вот я. Эта детская фотография — одна-единственная, она мне очень дорога. Скажите, разве по этому лицу можно определить, что этот человек будет князем Мышкиным, Гамлетом или кем-то там еще? Смотрите, какой настороженный взгляд… Такой, я бы сказал, типично российский, чем-то недовольный ребятенок. Но, по-моему, славный, во всяком случае намного лучше, чем тогда, когда я стал уже взрослым и стал понимать, что такое жизнь.

А вот мой отец — Михаил Петрович Смоктунович. Он был замечательный человек. И красивый. Он был удивительно сложен: крупный, высокий… То есть, настолько атлетически сложен, что, работая в красноярском порту грузчиком, он на спор переносил грузы, которые, кроме него, никто не мог поднять. Но у него была романтическая идея, желание, мечта… как хотите назовите: летать на самолете. Однако никогда не летал. Правда, работая в аэропорту (отец устроился туда каким-то подсобным рабочим), он упросил одного пилота, и тот, в свою очередь, ходил упрашивать начальство, чтобы разрешили взять моего отца на борт. И он полетел. Полетел над нашим до­мом. И что поразительно, он даже там был шаловлив (очевидно, его гены отозвались во мне: в моей работе, в моей профессии). Он связал ниточкой две пустые консервные банки и, пролетая над нашим домом, сбросил их, они упали не во двор, а где-то рядом. Мы видели, что какой-то самолете кружит над домом, и всё. А когда он в то утро уходил на работу, сказал, «я вам сегодня принесу подарок». Вот отец эти банки и сбросил, что мы б знали, что он действительно летал на этом самолете. Отец был замечательный человек. Когда он уходил на фронт, я знал, что он погибнет, как это ни странно, потому что, когда он шел в строю (я провожал этот красноярский отряд), направлявшийся на вокзал, откуда должен был отправиться на фронт), отец был на голову-на полторы выше всех остальных, около двух метров. Я понимал, что такую мишень не может обойти даже шальная пуля. И он действительно не вернулся.

Вот еще какая вещь... Вы видите, что мы были довольно бедны. Поэтому нас не раскулачили, хотя отцу не раз говорили: давай, мол, вступай в колхоз. А у нас была одна лошадь, корова, две или три свиньи, несколько овец и два или три десятка кур. Точно не помню, но тетка (родная сестра отца) говорила, что вот такое было состояние. Тем не менее в 28-м или 29-м году по Сибири пронесся страшный голод. Мой старший брат Митя умер от голода. А у нас всё забрали, всю эту скотину: лошадь, коров... Нет, одну корову, по-моему, оставили, но потом ее надо было заколоть, потому что нам нечего было есть. Нечем было вспахивать землю, потому что не было лошади. И вот для того, чтобы я тоже не последовал за Митей, а нас в семье было девять человек детей, и трое из них умерло, — меня отвезли в Красноярск, к тетке. У тетки, родной сестры отца, не было детей и она взяла меня к себе на воспитание...

Это вот всё фотографии из детства. Дальше идет уже более интересный период. Вот та самая тетка Надя — Надежда Петровна — родная сестра отца. Она была замечательным человеком, совершенно невероятной доброты; около нее всегда была молодежь, она кормила всех моих друзей и в этом находила огромную радость. Мы приходили из школы всем классом, и она говорила: «Ой, какое счастье, что вы пришли! Как это замечательно! Садитесь, сейчас будем обедать». И начинала что-то там варить, жарить, парить и всё такое, а мы сидели и ждали, когда все приготовится.

Вот это я. Видите, какие оттопыренные уши были у меня. Фотография, к сожалению, очень контрастная, и не видно. Все лицо мое было усыпано веснушками. Потом эти веснушки почему-то перекочевали на спину, а лицо осталось чистым. Но здесь вот есть, видите, на волосах и на голове, такие большие проплешины. Я болел золотухой и всю мою голову покрывали лишаи. Я очень любил животных и от них заразился лишаями. Как где какая кошка, собака, все были у меня, я их всех любил и подкармливал. И до сих пор люблю. Поэтому у меня сейчас есть собака, но о ней я потом, отдельно скажу: она совершенно замечательный «человек», с ней можно говорить, она все понимает и даже отвечает на какие-то вопросы.

Это (показывает) мой младший брат. Есть еще средний брат — Аркашка, но он где-то там, на другой фотографии, с матерью; такой очень белый, одутловатый — любимец всей семьи. Меня мать не любила, к сожалению. Но это не мешало мне любить ее. Вот еще портрет мамы. Она была человеком забитым, верным отцу, очень работящая… Прекрасный человек, но характер у нее был довольно жесткий. Почему-то она меня не любила — всю свою нежность, сердечность и заботу она отдавала моему среднему брату. А я с младшим братом Володей воспитывался у тети Нади.

С братом и тетей Надей

Дальше идут фотографии юности. Они весьма занятные. Обычно у нас как снимали? Вот так (показывает на классический поясной портрет анфас). А здесь, видите?.. Это все-таки уже моя режиссура. Я  здесь говорю: «Сними меня так». И вот эта фотография осталась. Здесь я еще рыжий — в отца. Ничего подобного сейчас нет — только вот седина. А раньше я был… ну просто рыжий. Меня даже в школе звали  «рыжим». У меня было два прозвища: «Скоморох» и «Рыжий». Помню, «скоморох» мне вроде нравилось, потому что я всегда кривлялся, всегда вокруг меня была какая-то такая живая атмосфера, а вот прозвище «рыжий» мне почему-то не нравилось, было в этом какое-то пренебрежение. Потом «рыжий»… Какой «рыжий»? Что, на ковер, что ли, я должен выходить? Вот, посмотрите на этой фотографии. Разве уже не видно по глазам, что этот человек куда-то должен стремиться. Куда, он сам не знает, но он все время смотрит вверх. По-моему, какие-то симптоматичные вещи уже прорывались.

Да, вот еще моя мама — фотография тоже худо сделана, слишком контрастная, — она здесь ведет моего сына Филиппа. У меня сын Филипп, ему сейчас 36 лет, он уже взрослый человек. Вот на этой фотографии, пожалуй, видна вся прелесть моего засиженного мухами лица. Видите, лица не видно: одни веснушки. И прибавьте к этому совершенно светлые, голубые глаза (тоже куда-то ушли — не могу понять, куда это всё девалось) и совершенно наивный взгляд. Вот, наверное, эти глаза и эта наивность потом, когда меня приглашали на роль князя Мышкина (это отдельный разговор), и решили мою судьбу. Я, конечно, понимаю: наивность хороша. Но в этом возрасте наивность может уже граничить, извините, с легким идиотизмом. Может быть, отсюда и пошло приглашение меня на роль Идиота — князя Мышкина. Я, конечно, несколько утрирую, тем не менее лицо здесь такое… И опять взгляд вверх — поразительно!

Вот еще фотографии, которые, можно сказать, тоже предрешили мою судьбу. Это школьная самодеятельность — «Предложение» Антона Павловича Чехова, где я играю Ломова. Правда, это репетиция, потому что сыграть эту роль мне было не суждено. На сцене я должен был рыдать по поводу того, что там какие-то лужки были мои, а не моей невесты, а я вдруг, вместо того чтобы рыдать, стал истерически хохотать. Да так, что весь зрительный зал хохотал. Над чем я хохотал, не знаю. Видимо, был какой-то нервный срыв. Может быть, потому, что я попал в свою, что ли, атмосферу, находясь на сцене. Во всяком случае, я так это себе объясняю. Как бы то ни было, занавес закрыли и меня из этого драмкружка выгнали, больше я не мог там показаться.

И вот, смотрите, доказательство моего невежества, если хотите: мол, я играю на скрипке, а моя невеста играет на рояле. Но посмотрите на руки: они в белых перчатках. Разве человек в перчатках может играть на скрипке?! Какой идиотизм! Ладно, я еще ребенок, но руководитель-то драмкружка и тот, кто снимал, разве не могли сказать: «Голубчик мой, Кеша, сними перчатки! Не играют на скрипке в перчатках». Никто этого не сказал – наверное, сами не знали. Не могли же они не заметить: на скрипке играет в перчатках… Стыдно мне, очень стыдно. Но потом я, наверное, искупил этот стыд тем, что довольно часто ходил в филармонию и слушал замечательную скрипичную музыку. Например, Ойстраха: удивительный русский скрипач! <...>

Иннокентий Смоктуновский. Воспоминания в саду, или Фотографии из актерского альбома. Октябрь 1993 г. (Беседу вела Анна Гереб). // Киноведческие записки. 2000. № 47.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera