Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
«Играет все и еще немного»
Ия Саввина об Иннокентии Смоктуновском

Если бы не грех сравнить актера и писателя по манере, я увидела бы в Смоктуновском толстовскую манеру видеть в одном жесте человека целую гамму разнообразных, противоположных движений мысли и чувства.

«Лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало потерянность и страдание» (Толстой). Как это сыграть? По очереди? Это можно. Одновременно? Нельзя.

...Но вот вошел Моцарт, невозможно, нечеловечески солнечный и прекрасный, легкий, как его музыка. Вошел со слепым скрипачом. «Из Моцарта нам что-нибудь...». Просьба, ироническое по отноше­нию к себе кокетство своей знаменитостью, мальчишеская радость от предвкушения удовольствия, какое он доставит Сальери, — одно­временно (!), и все — только неуловимое движение лица, осанки, жеста. Смоктуновский здесь лишен собственного голоса. В «Моцарте и Сальери» соединились гений Пушкина, Моцарта, талант Римско­го-Корсакова, и органическим продолжением их творчества вошел в фильм Смоктуновский — Моцарт.

Эта миниатюра – совершенное произведение актера. Он играет все и еще «немного».

Вот Моцарт за фортепиано, вслушивается, удивляется чему-то, как если бы не сам написал; полуобернувшись к Сальери, как бы спрашивает: «да?», «нет?», «нравится?», «нет?», - видит, что «да», и счастлив, счастлив совершенно. И глаза Моцарта.

Глаза Смоктуновского никогда не «кричат», они как бы подерну­ты невидимой пеленой, скрывающей от нас мир его героя. Актер внешне отгораживается от зрителя и говорит с ним на языке непонятном — это как телепатия. Все его существо общается невидимы­ми нитями с человеком по ту сторону экрана. Его мозг рождает мысль, но передается она по невидимым каналам. Актер не ищет внешних приспособлений для выражения сути каждого нового обра­за. Кажется, всякий раз он вкладывает себе новый мозг, мозг только этого человека, и никакого другого. И отсюда, сверху, идут совершенно иная пластика, иные нервы — значит, иные ощущения и ре­акции на внешние проявления. Перед нами тот же Смоктуновский и совершенно другой человек.

Так вот — глаза Моцарта. Они не защищены той невидимой пеле­ной, о которой я говорила. Они распахнуты нам навстречу, они так глубоки, что кажутся карими на черно-белом экране. Но... еще одна тайна. Глаза Моцарта не рассказывают свою тайну миру, они вбирают в себя мир со всеми его странностями, и за кружевом моцартовского образа вы читаете в этих глазах еще «немного» — обреченность гения, неуловимую грусть, выливающуюся в тоску... Не убей его Са­льери. его убило бы что-то другое.

Случилось, что спросила Иннокентия Михайловича, как он это делает, об одной из его работ. Он засмеялся: «Я хии-трый...» Дейст­вительно, вопрос глупее не придумаешь. Можно ли спросить птицу, отчего она летает, можно ли было спросить Пушкина, как он пишет стихи, или Моцарта, как он сочиняет музыку, — то же и актера, став­шего явлением во времени.

И все же один секрет, которым, мне кажется, овладел Смоктуновский, можно определить. Об этом секрете говорят режиссеры, пишут критики, он так прост, что тоскливо слушать, а остается секретом. «Покой и воля». Об этом еще писал Пушкин. «Дайте ему успокоить­ся и не дергайте его» (о Смоктуновском). «Покой» — это уверен­ность в своей власти над образом. Это высшая радость художника, к которой он приходит через такие муки и беспокойства, что ведомы и понятны только ему одному.

«Роли надо играть от вкуса» (Смоктуновский). Значит ли это от интуиции актера, свободного в своей власти проникнуть не только умом и сердцем, но клетками тела в характер, в явление? «От вку­са» — по вдохновению, а вдохновение — полное овладение характе­ром. Не образ над актером, а актер над образом. Не в образе — это могут многие, а над ним — это свобода. Это «покой и воля». <…>

Все мы лучше или хуже, но играем где-то кусочки ха­рактера. Смоктуновский играет все. Он играет «все» и еще немного. И вот это «немного» при филигранном вскрытии характера создает ощущение той незавершенности образа, что и есть самое драгоцен­ное и непонятное в его творчестве. Актер всегда работает с продолже­нием. Это продолжение остается жить в нас неосознанным счастьем откровения, неопределимым словами. Ударяя по одним струнам сердца, он заставляет смутно звенеть и дрожать все другие. Прошло пять лет с того дня, как я видела «Идиота» со Смоктуновским. Достаточно, чтобы забыть, и нельзя забыть. Вот он приходит впервые к Настасье Филипповне. Насмешки, оскорбления, пошлость и цинизм останавливают его в дверях. Конечно, это нельзя вынести, и он уходит, уходит навсегда, чтобы никогда не прийти, так вам кажется. И, естественно, не рассчитывая на эффект неожиданности, он вдруг появляется со стулом в руках. Ставит его. Садится. До сих пор оста­лось во мне ощущение этой счастливой гордости за человека такого большого внутреннего достоинства, что он позволяет себе искренне не замечать оскорбления этого достоинства.

«...Он объявил, между прочим, что, действительно, долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни... «Что же, вылечили?» - Белокурый отвечал, что «нет, не вылечили».

Да, Смоктуновский играл такого человека. И как тот говорит о своей болезни «между прочим», так актер играет ее, не навязывая, «между прочим», а характер приобретает плоть от своеобразной, чуть болезненной походки (рука с ногой), от нерезкого, не сразу поворота головы, от неповторимого жеста, которым он приглаживает ладонью волосы на лбу, ожидая Настасью Филипповну. Живой Мышкин, живой, слабый, оттого еще дороже нам его светлая голова и духовная великая сила.

Смоктуновский — Мышкин показал мне, что нет предела возможностям актера, я поверила ему — и не ошиблась.

Из книги: Дубровский В.Я. Иннокентий Смоктуновский. Жизнь и судьба. Москва. АСТ-пресс. 2000

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera