Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
«Мне ему не солгать»
Анастасия Вертинская о репетициях «Гамлета»

Я хотела увидеть его и очень хотела увидеть именно таким, каким и увидела. Мы столкнулись почти нос к носу в коридоре киностудии «Ленфильм». Кто-то тотчас познако­мил нас. Я улыбнулась ему безнадежной улыбкой и не стала даже рассматривать. Я поняла его сразу, насквозь и до конца. Он был именно такой — бестелый, безындивидуальный, каким мне и пред­ставлялся. «Да, — протянула я, — значит, вы Смоктуновский?» По крайней мере в тот момент я была раздосадована этим.

Вскоре я снова встретилась с ним на репетиции сложной сцены. Текст мы оба знали наизусть.

...Принц, были ль вы здоровы это время?

Сразу, неведомо откуда возникла в нем и взорвалась безумная го­речь души, страсть, любовь к Офелии. Кто-то большой, великий вы­плывал из этого человека.

Я не могу ему лгать, не могу... Хочу сказать, что меня подослали, не верь. И не говорю.

Он дрожал, в глазах его стояли слезы и тоска, тоска во взгляде! Мне стало страшно от увиденного, вдруг захотелось бежать от стра­ха, ибо я присутствовала при чьем-то жестоком откровении, но не могла, не имела права видеть все это. Что же это было? Таинство? Быть может, я присутствовала при вершении таланта? Или это «кух­ня» актерского искусства? Я ничего не могла понять. Потрясенная, я вышла из комнаты.

В этот день, как и в прошлый раз, я ничего не смогла сделать. Так продолжалось несколько репетиций подряд. Все было тщетно, я не могла найти себя. Я чувствовала, что надо что-то предпринять, решить, но мысль отказывала мне. Я ничего не могла сыграть с ним, страх сковывал и отуплял меня.

В один из таких дней я шла по Невскому проспекту и пыталась разобраться в своих мыслях. Надо было разобраться и решить свое действие, именно свое, так как его я понять не могла. И совершенно инстинктивно у меня возникло желание понаблюдать за ним. Мне безумно хотелось заглянуть в «кухню» его игры. С этой мыслью я вошла в репетиционную.

Он был весел и возбужден в этот день. Режиссер еще не пришел, и он весело расхаживал по комнате. Он обрадовался, увидев меня, и что-то сразу стал мне рассказывать. Рассказав, он весело рассмеял­ся и воскликнул:

— Не правда ли?

— Ну уж так ли? — недоверчиво ответила я, хотя ничего не рас­слышала и не поняла из его рассказа.

— Верно, верно! — смеясь ответил он. — Так, именно так бывает в жизни!

Мне стало необыкновенно просто и легко от этого смеха. Вошел режиссер, началась репетиция. Репетировалась та же сцена. Я взглянула ему в глаза. Он подошел ко мне. Я протянула ему молитвенник, он взял меня за руку и отошел на шаг. Что-то тихое и ясное было в его глазах. Он необыкновенно доверчиво и с мольбой смотрел мне в глаза, и не в глаза даже, а куда-то глубже, заглядывал в самое мое сокровенное, дорогое, то, что, наверное, все-таки называется ду­шой. И я поняла, что мне ему не солгать, что я солгать ему не смогу. И я сказала правду. Я ответила теми прекрасными шекспировскими словами, которые показались мне самой в тот момент такими необ­ходимыми и нужными.

— Спасибо! — сказал он мне после репетиции. — Спасибо вам, что не соврали.

Это было начало.

Солнце жарило вовсю, и я подумала, что если есть что-то прекрасное на свете, так это чувство веры в недосягаемое.

Мы стали большими друзьями.

— Офелия, о нимфа! — орал он, завидя меня в конце коридора. — Иди в монастырь, а я пойду на грим!

И, замечая мою тревогу по поводу предстоящей съемки, серьезно говорил:

— Страх — удел воров и покойников.

Мы проводили дни в жарких спорах о своих ролях. Это стало для нас настолько необходимым занятием, что мы уже не могли думать о чем-либо, не проводя аналогии в образах, он в своем — великодушном и жестоком, я в своем — мятущемся и покорном. Мы постоян­но говорили о сцене сумасшествия и приходили к различным выво­дам. Однажды, перечитывая «Фауст» Гете, я воскликнула:

— Гляди-ка, Кеша, что Гете пишет: «Не я, но вы безумны». Не есть ли это решение?

Он вскочил и вырвал у меня книгу.

— Удивительно! Удивительно! — воскликнул он. — Это именно и есть истинное решение!

Шли дни, дни творческих мук, поисков и решений. Его огром­ный, по моему мнению, талант стал для меня опорой. Я удивлялась его игре, столь разнообразной и волнующей и какой-то особенной по манере исполнения. Он актер импровизации, каждая его репети­ция не имеет ничего общего с предыдущей. Он словно не может точь-в-точь повторить того, что сделал ранее. Он все время живет по-новому. Кажется, что, прожив в безудержном веселье один раз сцену, он повторить того же не в силах. Он, со злостью досадуя на се­бя и мир, проигрывает ее вновь с той же страстью. И, саркастически усмехаясь, спокойно и умно повторяет ее. И каждый раз по-разному! И каждый раз верно и талантливо. Вот такой он актер.

Вертинская А. «Офелия о Гамлете». // Московский комсомолец», 1965. 17 апреля

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera