Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Автор:
Поделиться
«Мне кажется, вся наша жизнь завязана на телефоне»
Об атмосфере на съемочных площадках

(Интервью 2001 года)

Про деревню и маму

— Татьяна Михайловна, в прошлую нашу встречу вы сказали: «Я — деревенская». Вам не нравится быть москвичкой?

— А самые яркие впечатления детства связаны с деревней. Мы каждый год уезжали к матери на родину — под Чернигов в деревню Карюковку. И там я копнила стога, ворошила сено, доила коров, обожала кормить поросят (убедительно их изображает), которые бегут отовсюду, едва услышат, что я иду. И я им разминала сваренную картошку — прямо из рук у меня выхватывали. Я чувствовала, что делала что-то очень важное, без чего жизнь остановилась бы.

Еще с детства я хорошо помню, как выезжала в пионерские лагеря. И первая моя роль состоялась там — в пьесе «Детство маршала» я играла Семку Буденного. Надо было уметь драться, сваливать друг друга обязательно в пыль, чтобы повеселее.

В Москве мы жили у Третьяковской галереи в Кадашевском тупике, в подвале, где вся жизнь протекала на ящиках: один — мамин, другой — папин, третий — мой, посредине — столик. И печка. А мама же украинка, не могла допустить, что печка не белена. Дед, отец отца, говорил: «Как не приду, она все белит печку».

Однажды он напророчествовал. Отлетела побелка на печке, и он спросил у мамы: «Знаешь, что здесь написано?» Дед учителем был, знал древнееврейский язык, потому считался интеллигентом. А мама три класса кончила с подсказкой: сестра подставляла лестницу к окнам в школе и, видя доску, подсказывала на пальцах решение задач. Так вот дед сказал маме: «Тут написано: ты родишь дочь».

И когда мама была беременная, ей кто-то сказал: «Ты живешь у Третьяковской галереи? А ты знаешь, что там все самые красивые женщины на картинах собраны? Ты ходи туда и побольше смотри. Тогда дочка будет красивая». И мама — простодушная, какой она и осталась до конца своих дней, стала ходить в Третьяковку как на работу — выискивать красоту. И это возымело свои результаты: она узнала живопись. Когда она заболевала и оставалась одна (я целый день на съемках), чтобы ей было не тоскливо, я ее обкладывала книжками по живописи. Из-за границы по три чемодана книг привозила, больше ничего.

Про «Семнадцать мгновений» и Юлиана Семенова

— Вера Панова, по чьим произведениям вы поставили две картины — «Рано утром» и «Евдокия», очень требовательно относилась к съемкам, писала вам записки: «Танечка, обратите внимание. Сахар поколот мелкими кусочками, тогда сахар головками продавался». А Юлиан Семенов тоже так следил за «Семнадцатью мгновениями»?

— Я его не видела вообще. Только когда он мне свой сценарий сунул — на том кончилось наше с ним сотрудничество. И когда я показывала первый раз материал группе, разрешила прийти даже некоторым из родных. Смотрели сырой материал. Даже встреча с женой шла без музыки. И сцены этой, кстати, вообще не было в сценарии. И Юлиан, которого не звали, случайно попал на просмотр.

Через день в «Неделе» появился его рассказ на разворот. Сверху: «Посвящается народному артисту СССР Тихонову». Он уже и тут забежал вперед — взял себе Тихонова в подруги. Называется «Встреча с женой». И жутким языком он описывает то, что видел на экране. Читаешь и начинаешь себя презирать: это у меня так было! И еще: она сказала то, а он сказал это. В моей же сцене они не разговаривают. Но ему-то надо было как-то доказать... Пусть лучше скажут: «А это Танька взяла и выбросила весь текст».

— Вы же его заставили забрать аванс с «Ленфильма», куда он сначала выслал сценарий?

— Да. Я зашла в методкабинет на студии за новыми журналами. И дали мне «Знамя», кажется. Пока ждала кого-то, начала листать и увлеклась. Оказалось, повесть Семенова «Семнадцать мгновений весны». Вдруг спотыкаюсь. «Он ехал в Берлин. По радио пела Марика Рекк. Она пела о семнадцати мгновениях счастья». Все, для него это достаточно. (Поет: «Первое мгновение счастья, второе, которое...») И точки. Он забыл, что идет война. И точки — смерти, где-то отвоевывают города, в Ленинграде голод, все ждут подачек от Америки, а их нет, мать твою! И я заявляю Юлиану: «Вот книжка, которую я буду ставить». Он: «А я уже продал ее в Ленинград. И получил аванс». — «Верни деньги». — «Да ты что, спятила?..»

Когда сценарий прислали, я все пыталась понять, кто его написал. Он сам не писал. Считал, негритянская работа. В том, что прислали из Ленинграда, на первой странице — одна смерть, на второй — три, на пятой — пятнадцать. Я же взяла материал за то, что там нет убийства, а есть люди, которые размышляют, которые способны что-то понять.

Но он сказал то, из-за чего я промолчала и ни копейки не потребовала за сценарий, который целиком переписала, а он и не притронулся — клянусь перед Богом и перед матерью. Он пришел и сказал: «Я вернул деньги и написал, что отдал к постановке Лиозновой. Вот квитанция». Я ошалела. И из-за этого поступка я промолчала всю картину. Когда казалось, что вообще непонятно, что дальше делать, потому что не может быть, чтобы по отпечаткам на чемодане с рацией вышли на радистку. На коже не остаются отпечатки. И все летит к чертовой матери. Но Юлиана нет в Москве — он поехал на охоту. И я все додумывала и переписывала.

Про Ивана Ивановича и укрощение Дорониной

Тут нас позвала к столу помощница по хозяйству Татьяны Михайловны Люся. На кухне нас ждали оливье, колбаса, маслины, красное вино.

— Почему только вино? А может, гости водку будут? — спрашивает хозяйка.

— А на съемочной площадке у вас позволялось?

— Выпить, что ли? Ну иногда без этого дела было нельзя. Собирали по трешнику — купить колбасы, выпить водки. Ведь порой ребятам приходилось на морозе весь день простоять. А если дождь! Режиссера-то укроют — плащ принесут военный, оператору — зонтик, а техники мокнут. Помню, как-то льет, мальчишки стоят мокрые насквозь. И я позвала директора: «Сейчас ты пошлешь нашего реквизитора Эльзу, и пусть привозит все, что у нас есть — все чистые и свежие телогрейки.» Он: «А как же нам завтра снимать, они же нужны в кадре?» — «Я отвечаю». И когда принесли одежду, обувь, чтобы переодеться и переобуться, надо было видеть лица ребят.

Татьяна Михайловна подкладывает нам в тарелки то колбаски, то салатику и настаивает, чтоб мы пили вино — для здоровья. Наш водитель отказывался. А хозяйка тут же вспомнила про своего:

— Иван Иванович Кабанов, мой любимый водитель, и сейчас на студии — на воротах стоит. Он у меня почти на всех картинах работал. В больницу ко мне на день рождения с цветами приходил. Это мой друг. Он и в Германию гнал машину.

— Штирлица? — спрашивает водитель.

— Нет, студийную, на которой мы там ездили. А машину Штирлица везли, она и там-то с трудом передвигалась — мы ее руками все время толкали. И если старенький «Мерседес», взятый напрокат, сам проезжал нужное расстояние, это было счастье невероятное.

— А на какой вы ездили?

— На «Волге», конечно. Всем должно быть удобно, и актерам должно быть куда деться. Когда Аристарх Ливанов пришел на съемку картины «Мы, нижеподписавшиеся» и увидел стул, на котором написано «Ливанов», он поразился. Я заранее со скандалом дичайшим заставила дирекцию купить шесть раскладных стульев! И на каждом по фамилии: Муравьева, Куравлев, Ливанов, Яковлев, Лучко, Янковский.

— Да, судя по вашим рассказам, вы всегда к актерам уважительно относились, даже к капризной Дорониной. Или под нее вы подлаживались?

— Ну, ребята, ее усмирить совершенно невозможно. Мы посылаем за ней машину утром. Водитель поднимается наверх, звонит в дверь: «Я приехал, Татьяна Васильевна». (Резко меняя голос, под Доронину, зло.) «Подождете!» Шофер уходит в машину. А была очень холодная зима. Шофер сидит 20 минут, 30 и больше. Так повторялось изо дня в день. И каждый раз я получала записки докладные: «Прошу меня от картины открепить». Ну не хотят они выдерживать ее хамства: она разговаривает черт знает как, они ждут ее по полтора часа в машине. А у меня водитель — нагловатый парень, не Ваня. Я заранее ходила к начальнику гаража и говорила: «Слушай, я начинаю картину, и чтобы Ваня у меня был, и с новой машиной. Ты знаешь, у него в конце съемок машина будет такая же, как в начале». Но в тот раз он был уже занят. А для меня это особенно мучительно, потому что я сама вожу машину. Оказалось, у меня абсолютно разные реакции с тем водителем — я бы уже тормозила, ну по замыслу сейчас обязательно дадут красный свет, а он разгоняется...

И поскольку все мои ассистенты тоже подали заявление: или они уйдут из группы, или за ней не поедут — они же вместе с водителями по очереди за Дорониной ездили, — я вызываю своего шофера и говорю: «Тебе придется поехать самому. Будь корректен. Поднимешься на второй этаж, скажешь, что приехал, спустишься и подождешь». Он так и сделал. Сидит 10 минут, 30, 40, никого нету. Холод адский. А у него была курточка на меху коротенькая...

Кстати, курточку эту я помогла ему купить. Как-то едем по Сретенке, он говорит: «Михална, вы не подождете тут немножко, тут куртки хорошие, для шоферов самое то». Вернулся: «Куртка что надо, только денег нет». Я: «Ну деньги мы тебе вышибем». Пошла к директору, говорю: «Выбей ты ему зарплату заранее, и мою тоже, и выдай. Ему нужно куртку купить — он ведь голый, я езжу с ним, а у него начинают зубы лязгать от мороза...»

Так вот. У него уже руки на руле дрожат. Он тогда взял и открыл все окна в машине, решил: «Я умру тут от холода, но ей покажу!» Тут выходит красавица. Он: «Садитесь, Татьяна Васильевна». Она пытается закрыть окна, а все замерзло. И он еще с ветерком ее прокатил. А у нас в павильоне построена изба: две комнаты и кухня — дом Нюры. Я хожу по павильону в ужасе: время уходит. И тут приехали, я только на нее поглядела, и у меня захолодели ноги. Она — мертвец. Зову Луизу, верную нашу реквизиторшу: «Пусть она ляжет в комнате. Постели ей чистое белье, накрой вторым одеялом. А то она заболеет, и мы встанем».

— Она не жаловалась?

— Рта даже не открыла. Через полчаса захожу к ней, широко открываю дверь, как будто ничего не случилось, и громко спрашиваю: «Вы готовы работать?» А ей сказать, что не готова, совесть не позволяет. Она: «Да». Я: «Замечательно. Девочки, приводите в порядок Татьяну Васильевну, начинаем снимать». Но в дальнейшем она перестала так держать водителей. Но и это не все. Мы наняли два вагона. Один, где наша подсобка. Во втором происходит действие — на каждом сиденье человек. То есть целый вагон массовки. И там эпизод: продают мороженое. Все покупают, она должна облизываться, а потом залезть в лифчик (показывает) и отсчитать монетки. И вот наши два вагона, прицепленные к паровозу, едут. По вагону идет мороженщица. Доходит до Дорониной. И что-то я вижу: ни фига она не облизывается. Я подхожу: «В чем дело?» А Петя с камерой стоит рядом (оператор Петр Катаев, который проработал с Лиозновой на всех ее фильмах. — прим.ред.) Он, кстати, никогда не мог встать на мою защиту. Просто был хороший порядочный человек, но... Мне все в одиночку надо было выдержать. Она: «А что?» Я: «Мороженщица уже ждет, когда вы протянете свою мелочишку?» — «А я не буду есть мороженое».

— Ничего себе.

— Вот тут был первый раз, когда я просто с диву сдалась: «Что вы сказали?» — «Я не буду есть мороженое!» Дело было не только в том, ест она мороженое или нет, рушилась вся моя махина, устроенность всей жизни кинематографической, в которой абсолютно все меня слушают и все получается... Но потом было совсем страшно. Мы приехали на вокзал. Стоит наша «Волга». Доронина села довольная, вины за собой не чувствует. Мы с Петькой стоим. А мы должны вместе сесть: сначала отвозят ее, потом Петьку, потом меня, потому что я ближе всех живу к студии. Тогда она жмет на сигнал. Мы стоим. Она начинает так сигналить — это только сумасшедший человек может. Я подошла к машине со стороны Вани: «Ванечка, отвезите Татьяну Васильевну скорее домой, она нездорова».

А следующий эпизод был такой. Я пришла на примерку и вижу, что у Дорониной непорядок с грудью. Грудь и тело — все выпирает из лифчика. Некрасиво. И я приказала художнику по костюмам отвезти ее в хорошую мастерскую и сшить новый бюстгальтер.

И вот мы на Плющихе. Милые люди в этом доме, который мы нашли, уехали на дачу, оставили нам квартиру. Я только хожу и говорю: «Чтоб ни одного окурка на полу не валялось». Время снимать Доронину. Она должна переодеваться в халатик. Бежит ко мне художница: «Ужас, мы забыли халатик». В конце концов ерунда, ехать 30 минут на машине туда и обратно. Но понятно, что Доронина это раздует. Я сказала: «Ладно, не беспокойтесь, я ее задержу на 30 минут, стану так репетировать, что будет мокрая, во как!» Сама думаю: только этого не хватает, времени в обрез. Ей: «Давайте репетировать. Вот вам платье, оно будет как халат». Она: «Я не буду, это не мой халат». Я: «Это не ваш халат, но для репетиции сойдет». Она раздевается. Зову художника: «Где бюстгальтер?» — «Татьяна Михайловна, она сказала, что забыла дома». (Пауза.) Это был предел, конечно. Я подошла к ней: «Взгляните на себя внимательно в зеркало. Вы же художник. И как может актриса, собираясь на съемку, забыть то, что ей необходимо? Вы что, предлагаете все остановить к чертовой бабушке и мчаться за вашим лифчиком?!» Она: «Нет, я не буду его надевать». Она пошла ва-банк. Я: «Как это может быть, когда я беспокоюсь, чтобы ваше тело выглядело красивым, а вы делаете все наоборот!» И тут я начала задыхаться. Никогда со мной такого не было. Она страшно испугалась, упала на колени и стала целовать мне руки. Ей этого и нужно от людей — довести до белого каления. И это меня совсем убило, и я решила: пусть будет видно на весь белый свет, какая она, захотела — и получит, я от этого ничего не потеряю. И картина ничего не потеряет. Да, жирная баба. А ее мужик любил жирных баб. Я: «Все. Будем снимать». Она: «А как же бюстгальтер?» (Повышает голос.) — «Все. Так и будет». Вот так она и снялась с этой висящей спиной. А потом просила прощения за то, что довела меня до приступа.

— Недавно я брала интервью у Романа Балаяна, и он сказал, что для него в первую очередь важно, каков человек, которого он приглашает в свой фильм. У вас получается по-другому: профессиональные достоинства оказывались важнее. То есть вы все могли простить?

— Нет, ну пока разговор шел об одной Дорониной, насколько я могу себя контролировать, не выпив вина. (Татьяна Михайловна хитро улыбается. На самом деле она сделала несколько символических глотков) И перед тем как кого-то позвать, я по сто раз допрашиваю своих помощников: прежде всего пьющий или нет. Потому что на первой картине, где я работала, было четыре алкоголика. (Ассистенткой у Станислава Ростоцкого в его дебютной картине «Земля и люди») И вечерами мы с водителем только и ездили по деревне, собирали из кюветов наших пьяниц. И приходилось запирать дивного Петра Алейникова, Богом данного актера, на ключ.

Про романы и Олега Ефремова

— Татьяна Михайловна, а крутили актеры у вас на картинах романы?

— Вы знаете, не было.

— Но за вами актеры пытались ухаживать, какие-то знаки внимания оказывали?

— Даже и не пытались. Потому что я для них мать. Они для меня дети. И я старше их всех. И знаю про них больше, чем они про себя. Мне с ними неинтересно. И они чувствуют, что я к ним отношусь как к детям. И не сержусь на них. Наоборот, успокою, возьму за руку. Я всегда актеров щупаю так, между прочим. (Показывает на себе — рукой по плечу). И сразу понимаю: ну, елки, я его заставляла сегодня пять раз эту реплику произнести, а он ее никогда не произнесет, он зажатый как черт. Надо искать, что ему мешает.

— Вот вы говорите: кино, кино. И все-таки романы-то у вас были?

— Ну, вся студия знала, что у меня роман с Ростоцким. С первого курса. Его папа и мама считали меня невестой. И если б не моя мама, все было бы иначе. Моя мама ему не верила. У нее было удивительное чутье на людей. И когда она мне давала трубку, я по ее лицу понимала, что это Стасик. Мы дружили всю жизнь. Всех своих девочек он приводил ко мне обязательно — показать, похвастаться.

— А эти обои, я знаю, вам подарил Арчил Гомиашвили.

— Обои, гриль — ему лет тридцать, а он все работает. У него с моей мамой был роман. (Смеется.) Он мою маму очень любил. Когда приходил, разувался, брал только мамины комнатные туфли. И каждый раз приносил ей новые очки. Мама с радостью надевала: «Ой, Арчил Михайлович, как хорошо, я так рада. Только вот тут чего-то жмут». Тут же забирал и привозил новые. Очковый роман у них не кончался просто.

— Татьяна Михайловна, я все вспоминаю, как вы про Ефремова в прошлый раз рассказывали...

— Ефремов — это просто прелесть. Уже другой коленкор. Ефремов выше меня на несколько голов. Я ему сказала: «Я так рада, что ты у меня будешь сниматься. По крайней мере, мне теперь будет с кем советоваться». А он: «Вот уж этого от меня не жди. Как только я влезаю в шкуру актера, я совершеннейший ноль как режиссер».

У него весь театр был в любовницах. Это меня потрясало — как он умел со всеми поладить. Да в него нельзя быть не влюбленной.

А если про себя...

«Я знаю, ты моя награда за годы боли и труда, за то, что я другим отрадам не предавалась никогда, за то, что я не говорила возлюбленному: ты любим. За то, что... (одну фразу забыла) ты будешь ангелом моим». Я только одному человеку это сказала: я знаю, ты моя награда. И ошиблась. (Смеется.) Может, если б я приложила больше сил... А у меня их не было. Я делала картину «Мы, нижеподписавшиеся», а он мне сказал: «Таня, пока не поздно, откажись, а то у тебя будут неприятности». Это Кириллин, заместитель Косыгина. Очень странное знакомство. Я собиралась снимать картину об атомных бомбардировках, и на студии мне сказали проконсультироваться. А он курировал наш атомный комплекс.

Быть может, я бы никогда и не попала к нему, но перед этим была в гостях у Володи Есина, он работал секретарем в ЦК комсомола, и мы дружили. И, уезжая, я обратила внимание на машину мужчины, с которым я не успела познакомиться, а он был там же, которому все милиционеры на улице Горького отдавали честь. «Ну, это помощник Кириллина», — сказал Володя. А я уже нашла телефон Кириллина и стала звонить. И как-то услышала: «Татьяна Михайловна, когда бы вы хотели быть?» Оказалось, тот самый помощник. «Сейчас». — «Приезжайте». Кириллин меня принял. А на следующее утро меня разбудил звонок по телефону. Он читал мне стихи. А у меня лежала у кровати «Юность», и там стихи какой-то молодой женщины. Хотела их заучить, но не успела. Схватила и читаю: «Очень бережно двумя руками трубку с голосом вашим держу...» В общем, как будто про него. И не было утра, когда бы он не позвонил и не прочел стихи.

Я в это время начала писать режиссерский сценарий «Мы, нижеподписавшиеся.» Кайфовала... Звонит Владимир Алексеевич: «Я вам звоню вот по какому вопросу». (Переходит на картавость). А он картавил. «Я делаю вам предложение. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж». — «Прямо по телефону?» — «Да. Потому что я женат и сейчас моими делами разводными занимается Совет министров. Как только это кончится, я сразу к вам приду с чистым паспортом. Вы согласны?» — «А у меня другого выхода, кажется, нет». Прошло какое-то время. Звонок в дверь. Я открываю. У него на плече пиджак — видно, торопился, взмок. И держит в руках открытый паспорт. В нем было что-то мальчишеское и, с другой стороны, что-то скучное. И в то же время очень искреннее. Он мои картины любил критиковать. И его дочка была моим главным защитником. Про «Нижеподписавшихся» он говорил: «Какой дурак будет подписывать чистый лист бумаги?» (Произносит, картавя). И как-то он повез меня к себе на квартиру, чтобы спросить, какими обоями я хочу, чтобы оклеили. И когда я увидела эти огромные комнаты, эту специальную разделочную комнату, где слуга должен заниматься только разделкой — резать мясо, отбивать, я совсем потеряла к нему интерес, понимаете.

И потом я начала картину, а когда я снимаю, у меня и в голове ничего, кроме нее, нет. Я не могу даже просто по-человечески разговаривать. И не хочу.

— А сейчас не жалеете об этом?

— Нет.

— И вы придумали в том же году первый советский клип «Позвони мне, позвони!» в «Карнавале». Вы же его в том же 81-м году снимали, что и «Мы, нижеподписавшиеся».

— Вот так все и родилось, из тех разговоров ночных. Из того первого стихотворения... Я не поставила, а хотела, две картины, и обе про звонки. Мне кажется, вся наша жизнь завязана на телефоне.

Татьяна Лиознова. Кино 80-летней выдержки. (Подготовили Айдер Муждабаев, Елена Скворцова-Ардабацкая)// Московский комсомолец. 2001. 3 июня

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera