Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Поделиться
«Испытать шута реальностью»
Лев Аннинский о героях Шукшина

Василий Шукшин никак не мог вписаться ни в аналитическую традицию, согласно которой серьезная литература есть продолжение жизни с ее «вопросами» и «проблемами», ни в то традиционное отступление от традиции, по которому всякий отход от такой серьезности сразу переключает искусство в чисто развлекательный план. Деревенские парни Шукшина шокировали серьезных критиков своим легкомыслием... но отнести их к героям комическим что-то мешало. Шукшин явно нарушил традицию — он поселился меж двух станов. И обрушивались на него с двух сторон. С одной стороны — с грозными требованиями «серьезности», от которых Шукшину должно было стать жарко. С другой стороны — с таким веселым и одобрительным хохотом, от которого он должен был похолодеть.

Первую картину Шукшина — «Живет такой парень» — восприняли как комедию. Он протестовать не стал: зачем протестовать, когда герой фильма, шут гороховый Пашка Колокольников, стал брать приз за призом: на Венецианском фестивале, на Ленинградском фестивале...

И все же первые фильмы Шукшина не комедии. Он и сам это говорил: «Я в полном недоумении, ибо выяснилось, что мы сняли комедию... Я был уверен, что получится очень серьезный фильм». Шукшин взял слово не для того, чтобы смешить (хотя блеск и обаяние шукшинского стиля производят, как видим, дополнительный комедийный эффект). Шукшин взял слово в самой серьезной дискуссии о цели и смысле человеческого бытия. И занял в этой дискуссии позицию твердую.

Он взглянул на мир неожиданно просто. Его кадры казались элементарными. Калитка дома, кусты на берегу, Катунь весенняя. Птички на кустах. Идет подвыпивший мужчина. У калитки его ждет жена с поленом в руках... Какой-то парень выносит из дому ковер. Идут машины по Чуйскому тракту. Теленок у сарая. Перед началом действия Шукшин дает такую прелюдию: герои еще не появились, вы еще никого и ничего не знаете... но вы уже почувствовали, откуда придут герои, вы слышите неторопливый гомон утра, тревожные и веселые будни Чуйского тракта, быт современного сибирского села, вы видите жизнь, не расщепленную рефлексией, жизнь, не знающую, что вы ее видите, жизнь в себе...

Шукшин ставит кадр, имитируя бытовую фотографию. Вот Катунь. Она красивая: мы любуемся ее сверканием на солнце, как любуемся видовой открыткой. Вот кошка на заборе. Она живая. Мы ждем, пока она спрыгнет с забора... точно: спрыгнула! Шукшин подсматривает жизнь простодушным взглядом местного мальчишки. Он не вычищает кадра и, похоже, не делает дублей: во второй раз кошка спрыгнет с забора точно так же, как в первый, а самое ценное — это живой импульс, самотечение натуры, тут ракурсов никаких не надо: поверь жизни, превратись на мгновенье в простого фотолюбителя, открой глаза, смотри, как жизнь сама течет, — разве такое подделаешь?

Это не эпиграфы к картинам, и не экспозиции места, и не заставки — это у Шукшина именно прелюдии: предсостояние, из которого возникают люди; это предчувствие, сразу, интуитивно и вполне схватывающее главную тему.

А звучит при этом — какая-то полузабытая с детства мелодия, дальний отзвук неофициальной какой-нибудь песни: как по Чуйскому тракту-дороге много ездило там шоферов, среди них был отчаянный шофер, звали Колька его Снигирев. Из этого неофициального мира и выходит к нам шофер Колька Снигирев... или Пашка Колокольчиков, шут гороховый, враль и балагур, настолько прозрачно-искренний в своем лукавстве, что, махнув рукой на его «необразованность», мы поначалу просто влюбляемся в играющего его Леонида Куравлева.

Куравлев — точный актерский эквивалент раннего шукшинского мироощущения, недаром он сыграл ключевые роли в первых фильмах Шукшина и недаром ни у одного другого режиссера он не добился такой естественности. У Шукшина он нашел себя сразу. Живой, доверчивый, простодушно открытый даже в детских хитростях своих, куравлевский Пашка с его заиканием, с его мечтами «встретить в жизни идеал», с невообразимым языком («пирамидон» проклятый, вот ты кто, — дразнят его) — эта фигура стала для первых лент Шукшина почти эмблематической.

Открыв этот тип поведения в первой своей ленте, Шукшин сразу же попытался пойти вглубь. Во втором фильме он как бы разложил на составные тот характер, который так счастливо и разом поймал Куравлев в Колокольникове. Шукшин решил сделать с ним то, что сделал Э. Рязанов с Деточкиным, — испытать шута реальностью. Герои здесь начали рассуждать. На их головы посыпались проблемы, мимо которых весело и лукаво проезжал Пашка Колокольников. Фильм осел под тяжестью разговоров, распался на куски, на новеллы. Пашка почувствовал железную хватку реальных обстоятельств. «Дурак» пока что выжил, хотя и дошел до истерики. <...>

Главная и тревожная тема раздумья Шукшина о жизни — человеческая личность, ее внутреннее единство, ее душевная целостность. Водораздел между людьми, верными себе, и людьми, имитирующими себя, — вот что делит людей на два ряда — и «там», и «здесь».

Шукшин признался как-то: ненавижу, когда говорят «простые люди». Понимаете? Нет «простых» и «культурных»! Нет этого оскорбительного для личности внешнего деления! А есть только один внутренний критерий: достоинство человеческое. <...>

В середине 60-х годов Шукшин выступил на экране как поэт деревенской простоты и чистоты, за которой едва угадывается новая мироориентация личности. Потому и спорят о первых его фильмах так «невпопад», что ложатся они «не в свой фон». Рядом с мятущимися и рассудочными певцами города Шукшин выглядит апологетом сельской наивности, поэтичным сказочником; в ситуации расширившегося фронта эстетических поисков, когда на почве, взрыхленной психологами и аналитиками, пошли ростки в чистую изобразительность, в ассоциативный монтаж, а рядом — в публицистическую графичность «Крыльев» и даже в традиционную игровую драматургию «Председателя», наконец — в условность, в чистую лирику, в импрессию или экспрессию — и в этом пестром многообразии еще не определилась линия дальнейшего поиска — никому и впрямь в голову не приходило, что именно Шукшину суждено сказать новое слово о человеке 70-х годов,— пока же в середине 60-х его лукавый герой кажется не более, чем веселой фигурой, еще одним свидетельством «расцвета форм»: вот вам «народная комедия», смейтесь на здоровье.

Шукшин — замечательный пример кристаллизации в нашем искусстве нового состояния; пример яркий и рельефный, когда вся эволюция уложилась в какие-нибудь семь-восемь лет, в какие-нибудь пять фильмов, каждый из которых говорил что-то новое и серьезное о состоянии художника, даже если был неудачен.

Странной была третья лента Шукшина — «Странные люди» — неровная, рваная, внутренне несобранная. Но и в ней сверкает неподдельной силой новелла о деревенском «чудике», который придумал, будто в войну покушался на Гитлера, и роль этого «чудика», Броньки Пупкова, сыгранная Евгением Лебедевым в патетическом ключе, — прозвучала уже не как «байка» о веселом чудаке, а как реквием талантливому человеку, не знающему, куда девать, на что излить обуревающие его страсти. (Отметим, что тогда же, в 1970 году, на рубеже нового десятилетия, появился еще один фильм — вулкан таланта и страсти — в котором Глеб Панфилов вывел на сцену Инну Чурикову, сыгравшую артистку, обуреваемую страстями Жанны д'Арк и прозябающую на местной «танцплощадке», готовую сгореть за свою веру и — тратящую все силы своей души на тихого обывателя, которого по иронии судьбы играл первооткрыватель шукшинского милого «чудика» Леонид Куравлев. «Начало» — назывался фильм Г. Панфилова, и он действительно возвещал начало чего-то нового...)

В «Печках-лавочках» шукшинский герой еще бодрился, шутил, отшучивался от скользящих оскорблений (ситуация анекдотическая: алтайский мужичок впервые в жизни едет на курорт; его и обижают-то «между делом» — потому что подвернулся — но еще горше выходит, когда начинают жалеть, — тут уж этот традиционный «чудик», этот тихий деревенский самородок едва держится, чтобы не сорваться во гневе)... Он срывается — в следующем — последнем — фильме В. Шукшина — в «Калине красной». <...>

Аннинский Л. Зеркало экрана. Минск: Высшая школа. 1977.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera