Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
«Дите мое милое...»
Из воспоминаний матери

Милый мой сыночек, много он мне оставил сынов, дочерей и внуков. Может, народом и живу. Вот письма получаю. Читаю, и как будто все в одном кругу сидим. Я очень благодарна людям.

Возраст не позволяет ответить всем, но каждое письмо согревает мое материнское сердце. Пишут, значит, нужен им сын, помнят.

Спрашивают: каким он был в детстве, как рос? Смотрю на его портреты и вижу: то на лодке с книжкой, то со сверстниками, то посадил сестренку на плечи — изображает коня, скачет по избе...

Мне трудно выделить что-то особенное, важное, главное.

После ареста органами ОГПУ 24 марта 1933 года мужа, сыну Василию было 3 годика, а Наташе — один.

Начала трудиться в колхозе, брала работу потяжелее, чтобы заработать побольше. И так всю жизнь, только бы довести своих детей до ума.

В поле мы всегда ходили пешком, возвращались затемно, хоть глаз коли. Тогда ведь, как сейчас, не было и в помине машин. Приду, дети мои лежат пластом у крылечка, спят, а кобель Черня сидит около них, караулит. Перетаскаю их в избу-то...

Летом-то еще ничего, а вот когда холода грянут, — тут уж не знаю, что и делать с детьми-то, куда девать: яслей-то тогда не было. Ох, и хлебнула я горя, не приведи Господи никому такого.

Потом Васю стала брать с собой в поле. Мальчишка есть мальчишка, да и река, вон какая игривая, и вода в ней леденящая. Боялась, что он простудится, или, не дай Бог, утонет. <...>

Как только занятия в школе прекращались, так Вася по целому летечку вместе со мной в бригаде трудился. Когда был еще маленьким, на кухне поварихам помогал — дров наколет, воды принесет...

А как наступал сенокос, тут уж раздолье — копны возил. Стог домечут, устанут — перекур. Ребятишки своих коней в траву отпустят и бегут, кто костянику собирать, кто пучки рвать. А он сядет в тень от лошади, достанет книжку (она всегда была при нем), читает да поглядывает, пока бригадир не позовет: «Ну, ребята, по коням!» И снова за работу.

Как сейчас помню, весной сев начался. Он запросился в гужевые. Я говорю: туда тебя, Вася, не возьмут, там сложно, надо на углах уметь править. Плачет, просит, чтобы я за него попросила бригадира.

Приехали мужики как-то с поля домой. Я пошла к Алексею Егоровичу Попову (он нам родственником приходился), говорю: Алеша, возьми моего Васю к себе в седоки. Он сразу: «Так он мал еще». Да просится, со слезами... Возьми, научишь. Он толковый ребенок. «Ну, ладно, возьму. Как только все решу, пусть едет».

Дня через два повариха заехала за Васей. Я положила ему в торбочку ломтик хлеба, картошечку. Больше ничего не было. Раза три еще заезжали за продуктами, а тут нет и нет. Господи, да что же такое? Ведь Вася там голодный! Дождалась вечера и побежала домой к поварихе. Спрашиваю: в чем дело, почему не заезжаешь? Она отвечает: «Мужики не велят».

Посмотрели они на его питание и предложили Васе питаться вместе с ними. Сперва он не смел, но они его припугнули: «Не будешь есть вместе с нами — уволим!» Даже в субботу, когда домой едут в баню, ему складывают в мешочек продукты. Мол, вези матери и Наташе. Так все годы и работал. Зябь пахать станут, его тоже берут. Уставал он очень. Но не сдавался. Упрямый, никому в работе уступать не хотел — ни взрослым, ни сверстникам. <...>

Никогда не забуду, как он впервые уходил из дома. Семь классов закончил и все ребята, его товарищи, решили поступать в Бийский автомобильный техникум. Как сговорились. Я сначала не хотела отпускать: кончай, мол, десять классов. А они придут хороводом, уговаривают. И он-то просится: «Мама, поеду с ребятами» Ладно, согласилась. Четыре года надо было там учиться. Но не доучился, вернулся домой, не поглянулось ему в городе.

В семнадцать лет стал самостоятельным. И решил: «Поеду ближе к Москве. Буду там пробиваться». Помню, как ранним утром, по весне, он уходил второй раз из дома. Я проводила его за село, перекрестила на дорогу, села на землю и заплакала. Это был 1947 год.

Устроиться учиться ему не удалось. В Подмосковье он поступил работать слесарем-такелажником, работал в Калуге на турбинном заводе. В 1948 году предприятие послало его в город Владимир, на тракторный завод имени Жданова, где он работал слесарем, а позже трудился учеником маляра и с плотниками.

Посылали Васю из-под Москвы в военное училище, потом в автомобильное, в Рязань, но, знать, не суждено ему было стать ни летчиком, ни офицером.

В 1949 году Васю призвали служить во флот. Оттуда он часто писал письма. На здоровье не жаловался, а тут вдруг приходит письмо, где он пишет, что лежит в госпитале. Обнаружили язву желудка и двенадцатиперстной кишки. В феврале 1953 года его комиссовали по состоянию здоровья.

Вернулся сынок в Сростки. Я стала лечить его народными средствами. Вася все переживал. Скоро 24 года стукнет, а за душой — 7 классов образования и никакой специальности, кроме, конечно, такелажника, маляра, да военного радиста. Но куда с ними в деревне? Вдобавок две язвы. Все надо было начинать заново. И он решил: надо начинать с аттестата зрелости. Без него ходу не будет никуда. Вот и впился в учебники. Я, жалеючи, говорила ему: Вася, отдохнул бы еще, здоровье поправил. А он: «Некогда, мама, догонять надо».

И вот весной того же года он экстерном сдал экзамены за среднюю школу, получил аттестат зрелости. Бывший секретарь Сростинского райкома партии Федор Иванович Доровских предложил Васе комсомольскую работу — отказался. Потом предложил ему быть директором вечерней школы молодежи. Вася согласился и там он одновременно преподавал русский язык, литературу, историю.

Мне казалось, что все наладилось. И здоровье вошло в норму, и работа есть. Но стала я замечать, что Вася частенько задумывается, много курит, играет желваками. Однажды села с ним рядышком и говорю: что ж, сынок, деньжонок мы маленько скопили, езжай, учись.

Пока он учился, я продала баню рубленую, половички самотканые, которые были приготовлены для Наташи. Ведь надо было помогать не только Васе, но и Наташе, которая училась в то время в Новосибирском пединституте.

Правда, я в то время работала парикмахером, но какие там деньги — гроши. Хотя я благодарна, мне помогали и по профсоюзной линии.

Частенько сельчане мне говорили: «Ну, что ты, Мария, генерала, что ли хочешь вырастить из него?» Выше! — отшучивалась я от них.

Пять пятерок получил Вася на вступительных экзаменах во ВГИК. За шесть лет успел окончить институт сняться в нескольких ролях в кино, выпустить книжку рассказов. И как только появились деньги, стал помогать мне и Наташе.

«Да милый ты наш, — пишем ему, — не надо нам помогать. Тебе самому деньги нужны». А он в ответ: «Мне, мама, ничего не надо, а ты еще долго будешь мне помогать».

Учиться-то ему трудно было, ох, как трудно... Да и я под конец совсем из сил выбилась. Он, милый, все, бывало, говорил: «Мам, как зарабатывать стану, — новый дом тебе куплю». Да мне, отвечаю, и здесь хорошо.

Однажды приехал, спрашивает: «Мам, у нас никто дом не продает?» Слышала, вроде Андрей Поротиков собирался, да нам его дом не по карману. «Почему не по карману? Я как раз за «Любавиных» гонорар получил. Пойдем, посмотрим».

Посмотрели, дом ему понравился. Мне тоже. Ну, и купили. Тот самый, у Пикета, белый, под цинковой крышей. Вася очень любил этот дом. Сам баньку во дворе построил, кухоньку летнюю. Немножко и я помогала, но мне он за тяжелое браться не давал.

Без него я и рамы зимние не выставляла. Боялась одна-то. Дом на отшибе, что случись — ни до кого не докричишься. А он приедет, выставит рамы-то, распахнет окно и сидит, пишет до поздней ночи. Никто ему не мешает. Лишь ветерок задергушку шевелит. Иногда ребята из клуба идут, остановятся, заглянут.

Он заметит их, выйдет за калитку.

— Ну, что мужики, закурим?

— Закурим.

Рады с ним поболтать. Потом и в дом стали гуртом ходить. Убирать за ними не успевала. Иногда скажу: сынок, ты бы шел в боковушку работать. Там тебе никто мешать не будет. А он в ответ: «Мам, зачем же я буду от людей прятаться?» <...>

А раз такой случай был. Это уже когда «Печки-лавочки» снимали. Вася за мной специально на «Волге» приезжал. «Поедем, мама, посмотришь, как кино делается». Я все отнекивалась и на хозяйство ссылалась. Теперь-то я уразумела, зачем он хотел меня в Советский район везти, — для фильма надо было. Вот сказал бы тогда что к чему, я бы все бросила и поехала! А он не знал, как дите милое, с какого бока ко мне подойти...

Сначала Вася один приезжал. А потом как-то говорит: «Ребята просятся, охота им Сростки посмотреть. Устали они у меня. Им отдохнуть, прийти в себя надо. Так что гостей жди, мама!»

Сынок, говорю, да чем же я угощать-то стану? Картошку что ли им предлагать. Они ведь люди столичные.

«А что? Картошка — наипервейшая еда! Мы на ней все выросли. Да ты не расстраивайся, навари-ка целиком в мундирах. Они у меня простые, не обидятся».

Вечером ужинали. Посидели. Поговорили. Я им приготовила постели... Проснулась — петухи уже горланят вовсю. Ну, думаю, заспалась я. Беру полушалок-то, подвязываю. Все спят еще: проговорили допоздна. И вижу, — за окном кто-то мельтешит, а кто — сразу узнать не могу. Потом поняла — Толя Заболоцкий со своим аппаратом. Сымает, наверное, подумала я. А он, значит, снял и на бок — досыпать. После, когда фильм вышел, звонит Наташа: «Мама, я «Печки-лавочки» посмотрела, так ты там есть, платок подвязываешь».

Я так и присела. Вспомнила все: и как Вася звал, и как Толя под окном «колдовал», караулил меня. Сходила в кино. Ну, точно я. Да, главное, чисто все вышло, будто на улице сымал! <...>

Запомнился мне и еще один разговор. Шли съемки «Калины красной». Ненадолго Вася приехал домой. Рассказывал о новом фильме, был очень взволнован.

«Знаешь, мама, в чем трагедия моего Егора Прокудина? В том, что он мать свою старую забыл, предал... Как жить такому человеку?»

Долго я думала над этими словами. Так оно и есть: нет ничего страшнее на свете, чем молчаливый укор покинутой матери.

Стал Василий известным человеком. Пришла к нему слава. Говорят, испытание славой — труднее ничего не бывает. Не скрываю, неспокойно мне было поначалу. Каким он будет? Не зазнается ли? А приезжал сын, и я узнавала в нем своего Васю.

В последние годы он редко домой наведывался. Все на работу ссылался. Да и то верно, где же все успеть, да еще семья времени требует. Писал он мне часто. Наташе писал, племянникам — Сереже и Наденьке. Иной раз перевод или посылочку пришлет. Никогда не забывал. Хорошие письма писал — прочитаешь, ровно как поговоришь с сыночком.

Потом, незадолго до смерти, написал мне, мол, мама, буду тебе и чужие письма присылать, на которые ответить не смогу. Читай, что про меня пишут, да складывай их отдельно, может, когда руки и дойдут до них, да и тебе не скучно будет.

Про что только ему ни писали! Но больше всего благодарили за книги, за фильмы, звали в гости, спрашивали совета. Всех людей Вася, как родных, близко к сердцу принимал.

Я вот все думаю, думаю: как же весь народ мог знать, что Вася любил его? За человека он мог кинуться в огонь и в воду, за народ он стоял, душой болел. Душу рад был отдать за человека. Так и отдал, не пожил, дите мое милое...

Вот уж сколько времени прошло, как Васи не стало, а до сих пор не верю, что умер. Могилы-то я его так и не видела. Как гроб-то опустили, я, вроде как, сознания лишилась. Уже когда очнулась — глядь, а там, где должна быть могила — море цветов. Да и сейчас говорят, что портрет-то не разглядишь — все цветами усыпано. Разве поверишь, что сын лежит, когда и землицы-то не видно. Все говорят, мол, радуйся, Марья, какая слава тебе на старости привалила. А зачем она мне? Жили бы мы лучше в землянке на одних сухарях, только бы сыночка был живой и ничего другого не надо.

Вот это и было бы счастье...

Попова (Шукшина) М. С. Дите мое милое… // Василий Шукшин. Надеюсь и верую. М.: Воскресенье. 1999. 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera