Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов

Еще раз о лишних людях

Учителя словесности — пророки, неудачники, чудаки и звезды на территории «школьного фильма».

Поделиться

Среди «ключевых образов» классической русской литературы учителей не так много. По-видимому, традиционно дидактическая установка национальной словесности делала участие учителя-персонажа избыточным. В кинематографе — противоположная ситуация: отечественный экран педагогов принимает не менее охотно, чем докторов и рабочих, а учителя словесности занимают в этом ряду особое место. В России учитель, преподающий русскую литературу, — учитель вдвойне, и потому его работа так ответственна и опасна. Героиня «Иронии судьбы...» Надя замечает: «Ошибки учителей менее заметны [чем ошибки врачей], но в конечном итоге они обходятся людям не менее  дорого». Разумеется, специальность этой скромной ленинградской учительницы — русский язык и литература.

Как объяснить противоречие между ранним («вольнолюбивым») Пушкиным и его поздней поэзией? Как примирить в сознании учеников безнадежно рассорившихся между собой Тургенева и Некрасова? И как же быть с тем, что русская литература была и остается большой историей «лишнего человека»? Задачи словесника в советской школе были, пожалуй, не легче задач историка. Неслучайно граница между этими двумя специальностями на экране оказывается тонкой. Главный герой фильма «Доживем до понедельника» Илья Семенович Мельников преподает историю, но в школе цитирует наизусть «второстепенного поэта» Баратынского, а дома рассуждает об особенностях семантики безличных глаголов.

Кадр из фильма «Барышня и хулиган». Реж. Евгений Славинский. 1918

Одной из первых заметных учительниц в русском кино стала героиня фильма «Барышня и хулиган» (1918), эта девушка только начинает свою работу в школе и учит грамоте взрослых. В нее влюбляется один из учеников, Хулиган, роль его блистательно сыграл Маяковский — он же стал и автором сценария. Для Хулигана слоги, которые Барышня записывает на доске, становятся таинственными знаками, а сама она — почти Мадонной. Когда он видит учительницу молящейся перед распятием, Хулиган благоговейно склоняется перед ней, целуя полы ее платья. Тем временем другие ученики находят уроки Барышни крайне забавными и устраивают в классе настоящие дебоши. Когда герой решительно вступается за свою возлюбленную, его смертельно избивают — он погибает, благословленный поцелуем Барышни.

Мотив смертельной жертвы становится ключевым для «учительной» темы, особенно в раннем кино. На рубеже 1920-х и 1930-х гг. почти одновременно вышло два фильма с очень похожим сюжетом — «Одна» (1931) Козинцева и Трауберга и «Айна» (1930) по либретто Андрея Платонова, вольная экранизация его «Песчаной учительницы». В центре обоих фильмов — девушка, которая просвещает детей на Юго-Востоке страны: Айна работает в Средней Азии, учительница Кузьмина из фильма «Одна» — на Алтае. Обе они сперва не выдерживают жесточайших условий и оказываются при смерти. И в том, и в другом случае героиня спасается, однако жертва все же принесена: Айна рождается заново, разорвав все связи с кулаком-отцом, а Кузьмина ограждается от жениха и прекрасного Ленинграда, мира ее юности. Звание учителя покупается самоубийством.

Кадр из фильма «Одна». Реж. Григорий Козинцев и Леонид Трауберг. 1931

Эта тема смягчается и совсем иначе разворачивается в кинематографе «оттепели». Молодая учительница Татьяна Сергеевна из фильма «Весна на Заречной улице» приезжает в небольшой промышленный городок работать в вечерней школе. Обнаружив среди вещей учительницы портрет Блока, квартирная хозяйка Зиночка решает, что это «ухажер столичный» — и на местного красавца Сашу Савченко Татьяна его не променяет. В этом городе никто не понимает интеллигентную девушку, которая без ума от музыки эмигранта Рахманинова и даже пишет на радио с просьбой «передать» его концерт. Речи Татьяны Сергеевны о младенце, который родился в «доме обедневших дворян» Пушкиных, не производят на учеников особенного впечатления, — может быть, потому, что произносит она их неумело, не пытаясь прочувствовать свою аудиторию. Идея одностороннего образования, просвещения «сверху» не срабатывает: Татьяна Сергеевна начинает понимать, как важно слушать и уважать того, кого ты надеешься чему-то научить. Последний кадр фильма, титр «Конец...» (с многоточием!), дает зрителю право надеяться, что история «барышни» и «хулигана» на этот раз не обернется трагедией: Татьяна Сергеевна и рабочий Саша Савченко еще будут счастливы вместе.

Однако с течением времени экранный учитель стареет: молодые преподаватели-дебютанты уступают место опытным словесникам, и возрастная дистанция с учениками естественным образом многое меняет. Такое ощущение, что с середины 1950-х гг. до середины 1970-х «учителя словесности» резко разделяются на две категории — истинных и ложных наставников. Грань между ними жесткая, непроходимая, середины нет и не может быть. В кино нельзя быть «нормальным», обычным учителем литературы: или ты выдающийся педагог, которого ученики будут помнить всю жизнь, или посредственный, плохой преподаватель — человек не на своем месте.

Впрочем, эти неудачники вызывают, как правило, искреннее сочувствие зрителя. Такова старая дева Светлана Михайловна из «Доживем до понедельника» (1968), а нелепая маленькая старушка из «Завтра, третьего апреля...» (1969), которая пытается заинтересовать старшеклассников картиной «Три богатыря», кажется еще более жалкой и трогательной. Но самым обаятельным из всех горе-словесников стал, конечно, Константин Михайлович — Костя из фильма «Урок литературы» (1968). Этот молодой учитель с самого начала уверен в собственной несостоятельности. И когда однажды он решает провести один день без лжи, на родительском собрании разворачивается удивительное обсуждение:

— Константин Михайлович, что вы как учитель сделали, чтобы привить моему сыну любовь к литературе? — Вы знаете, ничего. Мне кажется, я просто отбил у него к ней всякий интерес. — А почему вы сами опаздываете на занятия? — Потому что мне тошно идти на уроки. ‹…› — Какой же вы учитель? — Плохой.

Костя оказывается в ситуации героя чеховского рассказа «Учитель словесности», который «не читал Лессинга» и едва ли может чему-то научить своих учеников. Впрочем, в обоих случаях дело, разумеется, не в Лессинге, а в отсутствии того, что можно назвать предназначением. В конце фильма Константин Михайлович говорит изумленным родителям своих учеников: «У меня был учитель литературы. Он говорил нам, что даже стихи нельзя так просто заучивать наизусть — любить надо или ненавидеть. А еще — что никогда, нигде, никому нельзя изменять. И себе тоже. Он сейчас умер, его нет. А я изменил — устроился в школу учителем. А им же нельзя устраиваться. Им надо быть!»

Подлинные учителя литературы, которые учат никому не изменять, разумеется, редки, призвание обходится им очень недешево. Герой «Дневника директора школы» в собственной учительской становится белой вороной. Он не боится рассказывать ученикам об «ошибках гениев», о том, что Чехов ругал Достоевского, а Белинский ничего не понял в «Повестях Белкина»: «Я говорю этого вам потому, что искусство по-разному воспринимается в разные эпохи, разными людьми. И не надо стесняться, если твое мнение идет вразрез общепринятому». Примерно так же смысл своей работы понимает Надя из «Иронии судьбы...»: «Я пытаюсь учить их думать хоть самую малость, иметь обо всем свое собственное суждение».

Этих «звездных» словесников ученики будут приглашать на свадьбы и в трудную минуту вспоминать и цитировать много лет спустя, как это делает упомянутый выше Костя из «Урока литературы». Но такой поход к работе должен иметь свои пределы, это остро почувствовала и блистательно доказала Динара Асанова в фильме «Ключ без права передачи» (1976). Его героиня молодая учительница Марина Максимовна вроде бы делает все как надо: задает сочинения на свободные темы, поощряет внеклассные дискуссии, водит детей слушать Ахмадулину, Окуджаву и Давида Самойлова. А в результате ее класс превращается в секту, что поклоняется классному руководителю. Каждый стремится стать новой «Мариной Максимовной», за самоуверенностью и амбициями учеников и учителя безнадежно теряется диалогическая, вечно сомневающаяся русская литература.

Что же может и должна сказать молодая учительница литературы середины 1970-х? Вопрос трудный и некорректный. Может быть, поэтому интеллигентная героиня «Чужих писем» Ильи Авербаха преподает не русский и литературу, а нейтральную математику. Словесниками оказываются ее любимые учителя, но эти старики, по-видимому, уже давно ушли из школы и покидают теперь свой маленький городок. Уже не за горами «возвращенные имена», долгожданная либерализация школьной программы, открытие библиотечных спецхранов. А учителя словесности — пророки, неудачники, чудаки и звезды — в новой реальности постепенно исчезают из кинопространства.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera