Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
«Долгие проводы». Фрагмент сценария
Автор: Наталья Рязанцева

Евгения Васильевна выбирала рассаду в маленьком пустом магазине возле кладбища. Продавщица ушла, и Саша томился у двери, ждал, не скрывая скуки, или так ей казалось, что он теперь все время скучает и молчит ей назло и нарочно остановился у двери, чтобы она не задавала больше вопросов. Но она не будет обращать на это внимания, она спросит...

— А как ты его называл? — спросила она.

— Никак не называл.

— Целых полтора месяца?! Я тебе творила — ты должен называть его «папа». Ведь он же твой отец.

— Ладно, постараюсь.

Продавщица вернулась.

— Вот эти белые мне заверните. Нет, не эти, я же сказала: эти я не возьму, у них корни слабые, ну что вы мне опять подсовываете? Саша, иди сюда! Держи... А ты его на «вы» называл?

— Еще чего! Это его аспирантки на «вы» называли.

Она отметила, как улыбка задержалась у него в глазах — от хорошего воспоминания.

— Ага, две. Одна папина, а другая — не папина. — Как легко он, однако, произносил это слово: «папина — не папина»! И разговорился: — Они обе в экспедиции были, а потом с нами отдыхать поехали.

— А чем же вы там питались? Вам хозяйка готовила?

— Нет, мы сами.

— Представляю...

Продавщица щелкала на счетах. Евгении Васильевне пришлось отвлечься, расплатиться, но она прислушивалась, ловила каждое слово Саши:

— В основном, конечно, аспирантки варили.

Он нес сумку с рассадой, а Евгения Васильевна едва поспевала за ним на высоких каблуках. У нее были с собой тапочки, они ведь собрались за город. Она достала их, сняла туфли, прислонившись к резной ограде. Саша остановился, поджидая ее.

— Саша, Саша, ну подержи...

Вернулся. Она ухватилась за его локоть.

Он стоял покорно, равнодушно, глядел в сторону.

— Зачем цветы? Скоро снег пойдет.

— В кои-то веки мы приехали к дедушке, а ты все время недоволен.

— Я доволен, — сказал он и протяжно вздохнул. Или зевнул.

Наконец они посадили астры. Саша полил их из консервной банки. Евгения Васильевна вышла на дорожку и, выпрямившись, устремила взгляд на пятиконечную звезду над памятником.

— Помолчим, — сказала она торжественным шепотом.

— Я и так молчу.

Нет, он не смеялся, но он отворачивался, как будто ему неловко.

— Саша, а ты помнишь дедушку?

— Помню.

— Ну как же ты можешь его помнить? Ты был совсем маленький. А твой дедушка — он был такой... всегда всех смешил, а сам никогда не улыбался. Бывало, говорит: «Люся!..» Люся — это бабушка. Когда же, говорит, мы наших девок замуж-то отдадим? Отдавай поскорее! Пускай они мне внуков нарожают, а то мне с вами скучно. А Верка — она перед ним, бывало, вытянется: «Так точно — будет сделано!» Он же был военный... Я — нет, я была рассудительная, я говорю: «Нет, папа, для этого нужно сначала институт закончить». А он — так брови высоко поднимет и говорит: «Для этого? Институт надо кончать? В первый раз слышу. Наверно, отстал совсем от жизни». Ой, Саша, куда мы идем? По-моему, здесь направо... Смотри-ка, ты помнишь лучше, чем я.

— А женщины вообще плохо ориентируются. Болезнь есть такая, называется «топографический идиотизм».

Евгения Васильевна хмыкнула:

— Это он придумал — отец?

— Нет, это до него.

— Ничего, остроумно, в его стиле... Дедушка всегда ходил в военной форме. А потом началась война, и все мужчины стали ходить в форме. Не все, конечно, но для меня — все, потому что тех, кто в штатском, я просто даже не замечала, они были для меня не мужчины, а какая-то пятая раса. Ах, вот если бы дедушка был жив... а то что я тебе могу рассказать!

— Я читал.

— Нет, как дедушка рассказывал — так никто не написал и уже не напишет.

Когда они вышли за ворота, Евгения Васильевна оглянулась и вздохнула:

— Красота какая! И меня здесь похоронишь, запомни.

— Ладно, похороню.

...К Евгении Васильевне до сих пор обращались — «девушка», несмотря на ее сорок лет. У нее были легкие, коротко стриженные волосы, ямочки на щеках и подвижные, всегда чуть удивленные брови. Она бдительно следила за своей внешностью, держала наготове зеркальце и косметику, пилку для ногтей.
На перроне, пока они ждали электричку, она все это разложила на скамейке. И вдруг заметила:

— Ой, как ты плохо вымыл руки! Приведи ногти в порядок. Ну пожалуйста... Саша. Мы же едем в приличный дом, будем там
обедать...

— Я не буду. — Саша, словно дразня ее, зажал руки подмышками.— Я только тебя провожу.

— Ну почему?! Нина Ивановна столько раз тебя приглашала! Тебе же раньше нравилось у них...

Он как будто не слышал. Упрямство. «Переходный возраст». Он, конечно, испортит ей все воскресенье, но, чем труднее ей было разговаривать с сыном, тем неотвязней этого хотелось. Когда подошел поезд, он встал за ней.

— Ну почему ты не хочешь? Ты мне можешь объяснить?

— Ну ладно, мам. Я уже еду. Я еду.

— Мне не нужно одолжений.

В вагоне она опять достала пудреницу, маникюрный набор и занялась собой. Не обращать внимания на его капризы и причуды, не поднимать глаз — так она твердо себе поставила. Но он сидел напротив и пристально за ней следил.

— Я вспомнил, — вдруг сказал он. — Отец меня спрашивал: почему она замуж не выходит?

— «Она» — то есть я? Ну и что ты ему ответил?

— Я, говорю, ей не мешаю. Она сама не хочет.

— Так прямо и сказал? А он что?

— Удивляюсь, говорит. Не понимаю, почему.

— Ой! — Евгения Васильевна отбросила пилку и неестественно расхохоталась. — Почему-то все заумные люди любят творить — «не понимаю»! Он удивляется! Одна я почему-то всегда все понимаю! У него очень обаятельная улыбка, правда? И он всегда всем нравится с первого взгляда. На работе и везде... Да?

— Я бы не сказал, что всем.

— Ну а тебе? Тебе-то он понравился?

— Да, — ответил Саша быстро и серьезно.

Ей бы хотелось все это обдумать как следует, повторить про себя весь этот важный разговор, каждый его оттенок, и она переменила тему:

— Да, у меня есть прекрасная идея: мы можем сделать перегородку.

— Какую перегородку?

— В комнате. Стенку. У тебя будет почти отдельная комната. Ты заметил, как хорошо получилось с ширмой? Все твои вещи на твоей стороне, а мои — на моей.

Он усмехнулся:

— «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты».

— Тебе не нравится ширма? Правильно, давай сделаем до потолка. Ко мне могут придти гости, а тебе надо заниматься, надо готовиться в институт и вообще... А когда ты поступишь...

— Может, я в армию поступлю и вообще — там видно будет.

— Ты же сам когда-то предлагал!

— Посмотрим.

— А что смотреть? Что тут смотреть? Ты уже взрослый человек..

— Сейчас — не имеет смысла.

— Что значит — сейчас?.. Я что-то совсем перестала тебя понимать...

Он упорно смотрел в сторону.

На даче было много гостей. Когда Евгения Васильевна вошла, Саша нарочно задержался у крыльца, чтобы переждать приветственный гомон и смех. Глупый смех, которым люди одаривают друг друга при встрече, дурацкие поцелуи и объятия. Не любил он этого. Он отошел за дерево и увидел наверху, за решеткой балкона, длинные золотые волосы. Мелькнул быстрый взгляд. Это Маша. Она не поднялась, не позвала его. Она загорала на балконе. Он отошел еще подальше и стал ждать. Может, она его не видела? Или не узнала? Или — узнала, но продолжала загорать?

— Саша! — послышался энергичный голос матери.

Евгения Васильевна ходила по террасе, держа на весу кусочек сахара. Веселый рыжий пес вилял хвостом у ее ног.

— Лютик! Служи! Служи!

Пес подпрыгивал, а она краем глаза изучала незнакомого гостя. Он вынес два шезлонга и пытался их разместить на террасе.

— Люблю дворняжек, это самые умные собаки, вы не находите? — сказала Евгения Васильевна.

— Женечка, — появилась хозяйка дома, — ты уж развлекай Николая Сергеевича, он у нас в первый раз, он у нас в командировке, а я в кухне...

— Но я надеюсь — не в последний? — вскинула глаза Евгения Васильевна и увидела за крупной спиной гостя, путавшегося с шезлонгами, спину своего Саши. Он прогуливался. Он удалялся от террасы.

— Саша! Саша, ты что там делаешь?

— Думаю! — откликнулся глухой голос.

— Думает, — фыркнула она. — Вот вам пожалуйста. Это мой сын. Он всегда о чем-то думает.

— Возраст такой, — поспешил посочувствовать гость.

Это был полнеющий мужчина лет пятидесяти, одетый не по-дачному, в галстуке и пиджаке, и кабинетный, начальственный вид чрезвычайно его стеснял, а непосредственность и общительность хорошенькой Евгении Васильевны, напротив, подбадривали.
Он уже настроился называть ее просто Женечкой, как все ее здесь называли, но она поминутно оглядывалась на сына и смущалась своего кокетства, и лицо ее тускнело под его недовольным взглядом.

— Саша, — шепнула она с крыльца, — пожалуйста, можешь ехать в город, если тебе так хочется... — Но Саша поднялся на террасу.

— Познакомьтесь, это мой сын!

Мужчины раскланялись и замолчали.

Саша не знал, уходить или нет. Николай Сергеевич разглядывал спортивный лук, висевший на стене. Конечно же, он не понравился Саше, этот столичный гость — думала Евгения Васильевна и боролась с собой: ну хватит, хватит измерять свою жизнь глазами мальчишки, она приехала отдыхать!

— Вы умеете стрелять из лука? — спросила она гостя.

— Нет, не приходилось. Имел дело только с огнестрельным. Например, с пулеметом. А молодой человек, наверно, лучник?

— Это мама увлекается, — сказал Саша.

— Увлекается? Ты уж скажешь! Некогда мне увлекаться. Всего два раза стреляла, но у меня, оказывается, талант. Саша, Саша, иди, помоги Маше!

Саша заложил руки в карманы и, насвистывая, спустился с террасы. Маша шла мимо, разматывая водопроводный шланг. Она была старше Саши на целый год, она была высокая, красивая, загорелая. Она откинула за спину волосы, сделала глубокий реверанс и сказала:

— Вы со мной не здороваетесь? Вы меня избегаете? — И ушла.

— Здравствуйте, — коротко выдохнул Саша. — Я вас не узнал.
Раньше, в детстве, они были на «ты», но это уже не считалось. Должно быть, она и не слышала его, она была далеко и сражалась со шлангом. Вода не текла.

Нет, теперь уж он не уйдет. Он будет вести себя спокойно, с вежливым достоинством. Он подошел и открутил до предела кран. Но вода все равно не пошла.

Евгения Васильевна проводила их долгим умиленным взглядом. Вздохнула с облегчением и спросила Николая Сергеевича:

— У вас есть дети?

— Йес, — улыбнулся он и пробормотал что-то по-английски.

— К сожалению, уже взрослые.

— Ду ю спик инглиш? — подняв брови, отозвалась Евгения Васильевна. Значит, хозяйка уже рассказала о ней.

— Нет, пользуюсь вашими переводами. Видите, я с вами давно знаком. Я почти ежедневно вас читаю.

— Меня?! — засмеялась Евгения Васильевна. Да, не случайно ее сюда позвали и его сюда позвали. Вечно Нина кого-то ей сватала, вот и теперь...

— Нет, серьезно, вы прекрасно улавливаете нашу терминологию.

— Опыт, Николай Сергеич, опыт. — Меж тем они пересекли участок и оказались у зарослей орешника. — А вот там росли шампиньоны! А вот здесь я нашла два подберезовика! — размахивала руками Евгения Васильевна. — Да, опыт. Пятнадцать лет сижу на одном месте, даже за одним столом, а у нас такая узкая специализация. Как села, так и сижу, и совсем забыла разговорный язык, просто не с кем разговаривать! Когда приезжают иностранцы, нас не допускают, как будто мы низшая раса. Вот так и сижу, и сижу пятнадцать лет, а вы, наверно, подумали, что я такая ветреная женщина?

— Наоборот, очень усидчивая женщина, пятнадцать лет за одним столом, — качал головой Николай Сергеевич, и они оба беспричинно смеялись, щурились от яркого осеннего солнца, искали грибы и не находили и уже слышали, что зовут к обеду, но не прислушивались.

А Саша наконец оказался совсем рядом с Машей.

— Ну-ка, пусти, — взял шланг у нее из рук, крутанул с силой, и вода вырвалась фонтаном, намочила платье. Маша засмеялась, потащила к себе шланг, но он не отдал. — Погоди... — прочистил резьбу, аккуратно прикрутил головку.

Когда он кончил возиться со шлангом и расправил плечи, Маши рядом не оказалось — что она собиралась поливать, зачем он чинил? Ее улыбка мелькнула над забором, и дразнящий звоночек ее велосипеда посмеялся над ним и растаял.

— Саша, позови маму! — кричала в окно хозяйка. — Обедать, обедать! Все готово!

Никто из гостей не умел стрелять из спортивного лука, но все хотели попробовать. Евгения Васильевна расхаживала по поляне, где осталась мишень, — здесь летом тренировались лучники — и увлеченно командовала:

— ...Нет, вот так! Ровно посередине носа!.. Нет, сначала снимите пиджак! Это спорт! Товарищи, скоро охоту с ружьями совсем запретят! И разрешат только с луком и стрелами! И правильно! Ногу вперед, вот эту ногу вперед!..

— Женечка, покажите нам...

Евгения Васильевна приняла пиджак у Николая Сергеевича, положила его на бревно.

Саша обошел стороной это несуразное зрелище. Почему они все так смеются? Не умеют стрелять из лука, смущаются и смеются — и толстый отец Маши, и сослуживица матери Елизавета Андреевна, рыжая, крашеная, в коротких брючках, как у клоуна.
И за столом они тоже смеялись, болтали всякую чепуху, ни капли не смешную, и поспешно смеялись.

— ...Пусть Елизавета Андреевна скажет, Елизавета Андреевна имеет тост!

— Она хочет поздравить!

— Не перебивайте!

Они галдели, как на большой перемене, а Саша гладил собаку и старался не смотреть на Машу, сидевшую справа, и старался не прислушиваться, но все время слышал, как мать беседует с Николаем Сергеевичем и с хозяйкой.

— ...Конечно, нужно ходить босиком. Это, говорят, разряжает.

— Вот Лев Толстой любил ходить босиком...

— Ой, а я видела иностранца босого! — вспомнила Евгения Васильевна. — Представляете, топает прямо по городу, босой, в каких-то художественных лохмотьях! Я стою — и прямо остолбенела!

— Может, он тоже разряжается?

— Ну что вы — он этот, ну как они называются... Я стою и думаю: ну как ему сказать... — Голос Евгении Васильевны громче всех звучал за столом. — А Сашка дергает меня за рукав: пошли, неприлично так смотреть, ну хочет человек и ходит, как хочет. А я говорю: правильно, пусть ходит, как хочет, а я смотрю! Хочу и смотрю! Я хочу понять: что же это такое, мода такая?

Пока все наперебой обсуждали босого иностранца, а хозяин позвякивал вилкой по рюмке, призывая тишину, Саша повертел свою рюмку да как-то незаметно опрокинул. Выпил и не стал закусывать.

— Саша! — вылупила глаза Евгения Васильевна.

— Мам, это вода, — соврал он и поперхнулся, и покраснел.

Маша протянула ему огурец на вилке и подмигнула, и выражение лица у нее было, будто вот-вот расхохочется, и подмигивала она неизвестно кому — то ли ему, то ли Евгении Васильевне.

— По-моему, вы на меня сердитесь, вы со мной даже не чокнулись, — тихонько сказала она. Саша откинулся на стуле.

— Ничего подобного. Никогда не сержусь на женщин.

Она улыбнулась и сказала просто:

— Позвони мне в городе, ладно?

Он пожал плечами.

— Может быть... А может быть, меня и не будет в этом городе.
Маша вытянулась, прислушалась — так он таинственно и тихо это произнес. Евгения Васильевна скользнула по нему тревожным взглядом.

— ...Мы все поздравляем Машеньку со вступлением в новую жизнь! За сбывшуюся мечту! — Елизавета Андреевна обошла стол, чтобы поцеловать Машу.

— И родителей, и родителей! Поздравляем! — кричала Евгения Васильевна. — Родители тоже стремились! Нина Ивановна, Георгий Филиппович!

— Поочередно, поочередно, — крутил головой Сашин сосед, в третий раз чокаясь с пустой Сашиной рюмкой. — За родителей в свою очередь, по порядку! Тебе чего — винца? — Саша закрыл свою рюмку.

— Женечка Васильевна, видите, какой он у вас строгий? Тоже в архитектурный собрался?

— Они с Машенькой вместе занимались, а потом он бросил, — объясняла через стол хозяйка, — а нам так повезло...

— А что это за курсы? Нина Ивановна, Ниночка Иванна, а ведь Маша обещала взять шефство над моим сыном, устроить его на эти курсы, помните? Машенька...

— Мам, не надо!

— Это не курсы, это один старичок! — объясняла Маша лично Евгении Васильевне, как будто Саши здесь и не было.

— Но у него много ребят, — сказала Нина Ивановна. — Он в прошлом архитектор. Кто у него занимался, все поступили! С гарантией!

— Я не хочу в архитектурный, — тихо сказал Саша.

— Ты же раньше хотел! В первый раз слышу! Нина Ивановна, я готова платить сколько угодно!..

— Да он бесплатно учит! — кричала через стол Маша. — Он для собственного удовольствия!

— Правда? Это замечательный случай! Саша, ты слышишь?

— Я раздумал.

— Он раздумал! Вы слышите, он уже раздумал и ничего мне не говорит! А что же ты надумал? — резко повернулась она к Саше. Но он почему-то отводил глаза. — А я-то стараюсь! Что же ты надумал?

— Ничего.

Сосед снова стал наполнять рюмки.

— Я не пью. — Саша налил себе воды.

— Ваш старичок — просто святой человек! Другой бы за деньги не согласился с ними возиться! Знаете, сколько учителя берут за частные уроки?!

— Мать-то! Волнуется! — подтолкнул сосед Сашу. — Вот беспокойная душа! Давай выпьем... за них...

Саша поспешно чокнулся с ним и так, что бокал чуть не разбился, и вода расплескалась через край.

— Я вот искала летом для Сашки математика...

— Что?! Репетитора?! — Саша захохотал и закашлялся. — Какого математика? Зачем математика?! Я тебя просил?!

Тоня прочитала в ее глазах — «если бы, если бы жениться...», ничего не поняла и окончательно прониклась сочувствием к Евгении Васильевне.

Саша в двадцатый раз яростно перерывал ящик письменного стола. Содержимое выпотрошенного ящика в беспорядке лежало на столе, валялось на полу. Саша устал от поисков, от досады, от непонятности. Он с треском задвинул пустой ящик, опустил голову на стол.

А Евгения Васильевна, неслышно вошедшая, все это время стояла у двери комнаты, в углу, до которого не добирался свет от настольной лампы.

— Зачем тебе деньги? — тихо прозвучал ее голос из полутьмы.
Саша вздрогнул, обернулся.

— Твои деньги будут у меня. Можешь не искать. Зачем тебе деньги?

— Нужны, — тихо сказал Саша.

— Зачем?

— Нужны.

— Тебе нужны шапка и ботинки. Что еще тебе нужно? Что еще тебе нужно, что можно купить на деньги?.. Билет? — сказала и испугалась.

— Какой билет?

— Не знаю, какой. Сама не знаю, что говорю.

Евгения Васильевна зажгла общий свет, пошла к шкафу, достала нарядное платье, пошла за ширму переодеться.

— Ты куда? — спросил Саша.

— В театр. Зачем тебе нужны деньги?

— Мне нужно...

— Можешь не врать.

— Я не собираюсь врать.

— И на том спасибо.

— Мне нужны деньги для Павлика.

— Ах, для Павлика! — она горько усмехнулась. Она не поверила.
Евгения Васильевна подошла к зеркалу, одетая в черное платье с блестками на плечах.

— Ну мама...

— Мама, мама! Говоришь «мама», а не любишь ты свою маму... — голос ее задрожал.

— Там внизу стоит машина, — мрачно сказал он. — Тебя ждут.

— Какая машина? Меня никто не ждет, — она смотрела на него, недоуменно соображая. — Ах вот оно что! Ты... Может быть... из-за Николая Сергеевича?.. Да, он меня ждет...

— Он мне понравился, — сказал Саша. — Даже очень.

— Мне тоже. Но это же несерьезно, — улыбнулась она. — Это так... Мы идем в театр всем коллективом. Открою тебе один секрет: у меня всегда поклонники! Их столько, сколько я захочу! Но я не из тех, кто бросается в омут вниз головой!

— Машина внизу стоит, и какой-то мужчина в ней сидит, — сказал Саша, не повернувшись. Она так смешно оправдывалась — стыдно слушать.

Евгения Васильевна невольно рассмеялась рифме.

— Ты мне не веришь? — спросила она. — Это несерьезно. Он приехал и уедет.

— А почему я должен верить тебе? Разве ты веришь, когда я говорю, что мне нужны деньги для Павлика?

— При чем Павлик? Значит, внизу стоит машина. Такси?

— Он кого-то ждет, а кто-то к нему не идет... — бубнил Саша, стараясь рассмешить. — А кто-то болтает с сыном, а не с этим красивым мужчином.

Евгения Васильевна расхохоталась:

— Ой, Сашка! Стал такой остряк!

— Театр уже начинается, а мужчина сидит и обижается. Почему женщины любят все блестящее и всегда пахнут духами?

— Это французские! — взмахнула платочком Евгения Васильевна.

— А зачем тебе французские?

— Мне всем коллективом подарили! — Евгения Васильевна послала Саше из коридора воздушный поцелуй.

— Коллективные духи... состоят из чепухи... Блохи... Петухи, — вдруг сказал Саша сам себе и увидел свое отражение в зеркале. — Врем о том, о сем и себя потом спасем... Пошляк! — крикнул он своему отражению. — Дурак! — он засмеялся. Над собой. Над тем, что говорит стихами, над тем, что болтает сам с собой, и смахнул в открытый ящик три палочки помады, тюбик с кремом, тушь — все, что лежало перед зеркалом. Он быстро вставил лист в машинку и напечатал: «Привет, папа». Поставил восклицательный знак и задумался.

— Не смейтесь, не смейтесь, — сказал он громко и откинулся на спинку кресла. — Не смейте, не смейте, и так оно будет всегда!

— Он вскочил и стал расхаживать по комнате. — У вас отрастет борода... У вас борода? Вы идете, мой друг, не туда! — Слова выскакивали, словно выкрикивал их какой-то посторонний голос, чтобы заглушить Сашины мысли. — А куда? И при чем тут моя борода? А вы рифмоплет, мой друг! Ну и что же, мой враг?.. Рифмоплет-идиот... А также дурак. Где восклицательный знак? Восклицательный увлекательный, вопросительный унизительный...

— Саша опомнился и выдрал лист из машинки. И скомкал. — Другие есть города. Беда... Вода... Ерунда... Все слова рифмуются со словом «балда»... И беда не беда, и еда не еда, и друг не друг.
И враг не враг... Рифмуется со словом «дурак»! — Он кинулся на диван и зарылся с головой в подушку.

Смятение охватило Евгению Васильевну, как только она села в машину. Дружелюбное участие полузнакомого Николая Сергеевича ее угнетало. А ведь она сама, сама так устроила, чтобы состоялось это свидание, чтобы они вместе пошли в театр. Зачем? В последнее время ее, как болезнь, преследовало чувство, что она не там, где ей надо быть, не с теми, не то говорит и делает.

А что ей на самом деле нужно? Попить чаю с сыном да поговорить обо всем спокойно, без нервов? Эту возможность она упускала изо дня в день, ненавидела себя за это, но постоянно помнила, что нельзя распускаться, нельзя окружающим портить настроение.

— Не обижайтесь, Николай Сергеич, я так спешила... Я опоздала?

— Она теребила длинные перчатки, снимала и надевала, и бестолку перебирала предметы в маленькой театральной сумочке.

— На вас невозможно обижаться, Евгения Васильевна.

— Почему? — Он смотрел умудренно. Он улыбался ей, как ребенку.

— Да, конечно, правильно. У вас обо мне сложилось такое впечатление. Там, на даче. Я иногда позволяю себе...

— Да нет, не сложилось никакого впечатления.

— Вообще никакого? Тоже хорошо.

— Сложилось, сложилось, но не то, что вы думаете.

— А куда мы едем? Ах да, в театр!

— В театр.

— По-моему, я уже видела эту вещь.

— «Соловьиная ночь», — напомнил он.

— Да, я уже видела эту «Соловьиную ночь». — Из маленькой сумочки вываливались какие-то бумажки, конфетные обертки, концертные билеты, а носовой платок она забыла положить. Зато был бинокль. И веер. Впрочем, он сломался. — Да, я видела. Я немного посмотрю и уйду.

— Вы знаете, мы сразу можем изменить направление. Поедем куда-нибудь...

— Нет, нет, зачем? Нет, никуда не надо!

— Опять с сыном что-нибудь не то?

— Нет, нет, он у меня очень хороший мальчик!

— А я ничего плохого и не сказал.

— Вы подумали. Вы подумали... — Зачем она откровенничает с этим случайным человеком, которому не нужна ее откровенность, как и ее сын, как и она сама?

Николай Сергеевич достал сигареты, предложил ей.

— Я не курю.

— А мне показалось, там, на даче, — вы же курили?

— Да никогда в жизни!

— Значит, мне показалось. Ох, Евгения Васильевна... увез бы я вас куда-нибудь — «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»...

— Что? Почему в Саратов? В какую деревню?

— Чтобы придти в себя и вновь обрести чувство юмора и другие чувства, помогающие жить на свете.

— Ах, это цитата! «В глушь, в Саратов» — да, да! А я подумала, правда в деревню, к тетке, но я же не могу...

Ах, он считает, что у нее нет чувства юмора?

— Я говорил в сослагательном наклонении, дорогая Евгения Васильевна! Нет у меня тетки в Саратове!

— А у меня нет чувства юмора! Я вообще не понимаю этого вашего «чувства юмора»! Когда смешно — я смеюсь! Когда мне смешно. А «чувство юмора» — нет, я не знаю, что это такое! Ну конечно, мы опоздали! Все из-за меня! Я не могу никуда идти, я не хочу в этот театр, надоел мне этот наш театр!

Машина пробиралась по многолюдной улице. Евгения Васильевна стала совать шоферу деньги.

— Евгения Васильевна, ну что вы, дорогая...

— Все из-за меня, из-за меня! Ну а что такого? У меня есть мелочь! Я всегда плачу! Я всегда сама за себя плачу!

— Ну хорошо, хорошо, пожалуйста...

Она кинула деньги на переднее сиденье, выскочила из машины и пошла прочь от театра.

Рязанцева Н. Долгие проводы // Киносценарии. 1988. № 1.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera