«Здесь присутствуют два человека, здесь две любви»

1

<...>

Тем не менее есть нечто общее, что всегда должно руководить исследователем в этом неисчерпаемом разнообразии. Это золотое пушкинское правило: судить о произведении по законам, самим автором перед собой поставленным. А это значит — судить по законам его любви и его ненависти.

В фильме «Зачарованная Десна» выразила себя не одна душа. Здесь присутствуют два человека, здесь две любви, существующих по своим нестандартным законам.

Это прежде всего великая любовь Александра Петровича Довженко, выраженная в автобиографической киноповести. Его любовь к жизни. К родной благодатной Украине. К ее поэзии. К лирическому и эпическому началу, живущему в украинском народе.

И вторая — преданная любовь режиссера Юлии Ипполитовны Солнцевой к Александру Довженко и к его творчеству.

И незримо присутствующая любовь и доверие Довженко к избранному другу Юлии Солнцевой.

Автобиографические мотивы здесь теснейшим образом связаны с формой их выражения в искусстве — в их единстве главное живое «зерно» фильма, его душа. Его художественная неповторимость и прелесть. И в этом — особая ценность картины.

На наших глазах развертывался огромный поэтический дар Довженко. <...>

Если кто-нибудь из зрителей не понял каких-то эпизодов в «Зачарованной Десне», расскажите ему о нашем Сашко, каким мы его запомнили и полюбили навсегда. Расскажите, какой это был необыкновенно солнечный, мягкий и вместе с тем непреклонный и яркий человек. <...>

Он весь до последней капли крови принадлежал жизни своего народа, жил всеми его волнениями, замыслами, свершениями, вместе с народом переживал его трагедии и счастье побед.

Александр Петрович испытал трудную, сложную судьбу художника именно потому, что все его мышление поэта и борца, все его искусство черпало силу из глубокого родника народных дум, из песен народа, из надежд народа, прошедшего через десятилетия сложной, трудной и прекрасной жизни.

<...>

При чем же тут «Зачарованная Десна»?.. Ведь в ней рассказывается главным образом о детстве Довженко. Не забегаю ли я вперед, отсылая зрителя к размышлениям над сложностью всей жизни художника? Нет, думается мне, не забегаю... Чрезвычайно важно для верной оценки этого фильма помнить, что первый набросок его сценария, самый замысел, принадлежит человеку, уже умудренному опытом жизни, прошедшему путь, который не измерить годами, и сопровождающему свои воспоминания комментариями, органически вошедшими в ткань повествования; а поставлен фильм в 1964 году уже после его смерти другим, самым близким ему человеком, прожившим с ним долгие годы. По одному этому невозможно рассматривать такой автобиографический фильм вне опыта жизни Александра Довженко, который с высоты своей следит за маленьким белокурым Сашко, бегающим на приволье на берегах «зачарованной Десны», и делится с нами своими размышлениями художника...

2

Довженко предупреждает читателя, что набросок «Зачарованной Десны» вызван желанием, «перебирая детские игрушки, то и дело проглядывающие в наших делах, познать основу своей природы на ранней заре, у самых ее истоков. И первые радости, и сожаления, и восторги первых очарований...»

Познать жизненные истоки своего неповторимого мышления и творчества — вот нелегкая цель, которую ставил перед собой поэт, погружаясь в воспоминания. <...> Докопаться до самой сути вещей. Проследить свой собственный художнический путь с начала начал и в развитии.

Очевидно, это потребовало сосредоточенности на психологии Сашко-ребенка. На том, как складывалась его детская философия. И как рождались у него первые художественные образы, как они последовательно выстраивались в начальный, поэтический индивидуальный ряд...

<...>

Зачем я сейчас возвращаюсь к тексту Довженко? Совсем не для того, чтобы нынче потребовать у авторов фильма буквального следования написанному. Но чтобы по мере сил проследить за ходом мысли художника, приблизиться к тому, как сам он стремился это сделать...

Благословенная, благодатная, цветущая природа Украины — это не только фон у Довженко. Не только предмет бесконечного любования. Это активный участник всей его духовной жизни — особенно в детстве.

Красота и добрая щедрость природы, ее бессмертие у Довженко — неотъемлемая часть сознания. Без природы, вне ее одухотворенной красоты его сознание попросту не существует. <...>

Несомненно, глубокое сопереживание с природой, но совсем не элегичное, как у Левитана, а больше всего эпическое сорадование с ней — одно из самых первичных слагаемых того своеобразия и очарования, которое отличает Довженко.

<...>

Довженко никогда не изменял себе. Сейчас, когда оглядываешься на весь пройденный народом путь, яснее видишь смысл труда художника. С годами его отношение к плодородию земли, к ее «биологии» и стихийным силам только выявлялось все яснее и глубже, вместе с ростом самого художника. Наиболее полное выражение истинно довженковского понимания таланта земли вылилось в его кантате во славу человека, ее преобразователя — в фильме «Мичурин». А в «Зачарованной Десне» мы находим ранние истоки социалистического гимна природе и труду человека.

«До чего же весело было когда-то в нашем огороде! — начинает он свою киноповесть. — Выйдешь из сеней, посмотришь вокруг — зелень буйная! А сад как зацветет весной! А что делалось в начале лета — огурцы цветут, тыквы цветут, картошка цветет; цветут малина, смородина, табак, фасоль. А подсолнечники, мак, горошек, укроп! Чего только не насадит в огороде наша неугомонная мать.

— Ничего на свете так я не люблю, как сажать что-нибудь в землю, чтобы произрастало. Когда вылезает из нее всякая былиночка, вот-то моя радость, — любила приговаривать она».

Сажать, чтобы произрастало! В этом завещании ключ к пониманию всего Довженко! И это верно поняла Солнцева. Бережно сохранила в фильме эти слова. Пафос сеятеля, пафос созидания, постоянного обновления, преобразования земли — вот первый источник всей эпической поэзии Довженко. Ее изначальная мелодия. И содержание и смысл его любви к природе.

Оператор А. Темерин щедро показал красоту украинской природы, ее буйное цветение и утренние туманы, милый сельский уютный пейзаж и размах голубых ширей над головой мальчика Сашко. В живописности фильма в самом деле есть нечто неуловимо по-довженковски поэтическое. <...> А. Темерин убедил нас, что он любит искусство Довженко, стремится приблизиться к нему, не теряя собственной индивидуальности. Многие его кадры привлекают свежестью, полны выразительного очарования. Они одухотворены.

И бегает по саду, по улочкам и полям маленький русоволосый Сашко... Мы встретили его настороженно, но он ничем не оскорбил наших предчувствий. Да, таким и мог быть в детстве Александр Довженко — любознательным, непосредственным и вместе с тем по-детски задумчивым, с внезапностью погружений в какой-то свой, небанальный, содержательный внутренний мир... Будущий художник. Хорошо, что будущая гениальность не предопределена и даже не подсказана навязчиво, не надумана заранее. Детство — это прежде всего детство. Ю. Солнцева очень чутка в своей любви и заботе к этому образу. Будем ей благодарны.

Но после такого хорошего начала ждешь большего. Я ждал, что маленький Сашко будет не только любовно показан извне, ждал, что передо мной будет более широко распахнут его внутренний мир. Я представлял себе тот момент, когда Сашко своими детскими глазами вопросительно встретится с глазами матери, засмотрится на ее умные, умелые руки и по-своему, по-детски задумается, когда Одарка сажает в землю всякую былиночку, ласково приговаривая, чтобы та произрастала... Помните: «...вот-то моя радость!» Я ждал детского открытия. В чем радость человеческого деяния? Ждал первого сияния в глазах Сашко, которое с тех пор засветилось у него на всю жизнь... И не увидел глаз Сашко в эту минуту. Не услышал внутреннего диалога с матерью Одаркой, которым начинается текст киноповести...

Любознательный Сашко бегает в фильме сам по себе, а Одарка проходит где-то совсем рядом, пути их не раз пересекаются, но между духовным миром сына и духовным миром матери нет того контакта, того неповторимого общения душ, которое, мне думается, должно было составлять один из важнейших мотивов лирической драматургии.

Жаль, что не состоялся по-настоящему этот диалог с матерью, не произошла встреча с ее трогательной и мудрой философией еще и потому, что актриса З. Кириенко создала образ Одарки, привлекающий душевной грацией, сердечностью и, я бы сказал, музыкальностью. Пластически выразительный и изящный образ без позы и рисовки. И вместе с тем актрисе удалось точно и тонко воспроизвести национальное своеобразие простой женщины украинского села. Внутренний диалог Сашко с такой матерью мог быть содержательным. Почему же нам суждено только догадываться о его возможности?..

Солнцева избрала свой путь. Здесь выступает главным образом как бы объективный рассказчик, который будто бы со стороны повествует о днях детства Довженко. В фильме вообще немногое показано глазами ребенка.

Обаятельный Сашко часто существует сам по себе, а мир, его окружающий, — отдельно.

Авторы фильма решили укрепить сквозную биографическую линию фильма посредством закадровых воспоминаний от лица самого писателя, предстающего на этот раз уже не в воображении, а в реальности у себя на родине. Вот он перед нами — превратности Отечественной войны забросили его сюда, к колыбели детства. Задумчиво шагает он по селу и переправляется через Десну вместе с бойцами.

Е. Самойлов в роли писателя особенно не стремился к портретному сходству с Довженко. Он сдержан, суров, сосредоточен.

Однако ход его мысли, скорее, умозрителен, далек от найденной эмоциональности, которая связывала эпизоды детства Сашко.

В результате в фильме начинают преобладать иллюстрации к тому и другому. К событиям детства. И к мыслям взрослого человека, который отдален от своей колыбели огромной дистанцией, увеличенной трагедией войны. Но сколько чувств, какие противоречия сталкивались у Сашко в этом процессе! Ведь Александр Довженко был весь насквозь эмоционален. А фильм мало-помалу становится созерцательным...

3

Много хорошего есть в фильме. Хороша музыка Г. Попова, нашедшего музыкальное родство с довженковской поэзией. Артист Е. Бондаренко играет отца Сашко таким же могучим, красивым человеком, каким он написан у А. Довженко. «Только в глазах почему-то всегда было полно печали: он был узником своей неграмотности и несвободы... Сколько он земли напахал, сколько хлеба накосил! Как красиво работал, какой был сильный, чистый!.. Одно, что было у него некрасиво, — одежда».

Образ трудолюбивого, доброго богатыря в нищей одежде, емкий, как образ самого народа, созданный Е. Бондаренко, сумевшим избежать ложной патетичности, земной, реальный, созвучен романтическому, былинно-сказочному запеву воспоминаний А. Довженко. В известной мере здесь ощутима перекличка с украинскими народными «думами» и, если хотите, еще далее — с «Одиссеей» и «Илиадой».

<...>

Приближаются к духу Довженко сцены на покосе с неистовым дедом-косарем (В. Орловский), прокладывающим широкий — почти до самого горизонта — прокос.

Драка деда-собственника, сцепившегося с другим таким же дедом на покосе, дана как бы глазами ребенка Сашка и поэтому оправдана в духе наивного фольклора. Но зритель, на мой взгляд, к этому мало подготовлен, прием фольклора врывается в художественную ткань фильма как-то почти неожиданно.

Вообще в фильме, вероятно, многое читалось бы иначе, если бы не был опущен поэтический кусок о том, как мечтал Сашко, лежа на дедовой овчине в старой ладье, стоявшей на покое в клуне... «И старый, просмоленный дедовский челн вдруг как-то словно покачнулся подо мной, выплыл из клуни в сад и понесся мимо яблонь, ульев, малины, табака и мимо прабабы на голубой простор, а в небе надо мной, под облаками, похожими на великанов и пророков, летали голуби, которых я любил...» И дальше: «Беспокойство, движение и борьбу я видел везде... На чем бы ни остановился мой взгляд, всюду и везде я вижу что-то похожее на людей, коней, волков, гадюк, святых, что-то похожее на войну, на пожар, драку или потоп. Все жило в моих очах двойной жизнью...» (разрядка моя. — Х. Х.). И тут же возвращение снова в полусон: «...закрыл я глаза и начал расти... А челн понесло и понесло через сад и луг на Заречье... Заиграй музыка, запойте птицы в небе, жабы под берегами, дивчаточки под вербами. Я плыву...»

Что это? Полуявь? Полусон? Не хочется быть слишком педантичным. Это мир фантазии. Рождение поэзии. Необычайно характерное именно для Довженко, у которого все, решительно все оживает благодаря необыкновенно емкой поэтичности действительности, в которой сливаются две жизни. Одна обыденная, так называемая реальная, вполне земная, прозаическая. Но как только прикасаются к ней очи Сашко, происходит чудо, возникает в ней же вторая образная жизнь, не менее, а еще более реальная для автора, полная своих голосов, своей музыки, идущей прямо от сердца, и полная глубоких связей со всем миром, жизнь столько же поэтическая, сколько и мудрая, богатая всем тем, что составляет сплав философии, мировоззрения и интуиции...

Кобзари на ярмарке сняты эпически крупно и красочно, в таком поэтическом «ракурсе». Эпизод же барыни с зонтиком, которую на ярмарке напугал неистовый нищий Богдан Холод, снят с «ничьей» точки зрения, тривиально-скучно. Он читается, как цитата из давным-давно виденных фильмов, не имевших к Довженко никакого отношения...

Не найдено, мне кажется, стилевое и жанровое решение большого эпизода весеннего половодья, когда небывало разлившаяся Десна в пасхальные дни загоняет жителей села Загребелье на крыши. Дело в том, что здесь нет ясной точки зрения на развитие событий. Не поэтому ли после отличной завязки, когда батько Довженко, прежде чем приступить к спасению людей, весело и грозно разговляется с полицейским исправником несвяченой пасхой: «Грешить так грешить... Христос воскрес!.. Наливай вторую! С весной вас, с вербою, с водою, с бедою!» — недостает затем нарастания действия и смысловой кульминации? А вместе с тем эстетика изображения в этом эпизоде в целом вызывает, я бы сказал, недоумение, может быть, потому что она настолько неопределенна, что почти отсутствует. Как будто наводнению предоставлено говорить самому за себя...

Довженко в своих воспоминаниях пишет, как бурно, с невиданной, угрожающей силой прибывала вода и какая разыгралась буря, и потом — о рассвете на утро: «Картина была необыкновенная, словно сон или сказка. Освещенный солнцем, перед нами раскрылся совсем иной мир. Все было иным, прекрасным, могучим, веселым. Вода, тучи — все плыло, все безудержно неслось вперед, шумело, сверкало на солнце», а батько ощущал себя в челне героем-мореплавателем — Васко де Гама. Но где же здесь довженковский пафос, довженковская широта в изобразительном решении?.. Вода почти спокойна. На крышах по-домашнему разместились со своей живностью и скарбом спокойно ожидающие люди. Правда, позы их неудобны, противоестественны, и только. Вместо сильных духом, бедствующих людей, героически и с юмором противостоящих разгулу разрушительной стихии, — прозаически наивное их изображение...

По-настоящему хорош выезд попа на лодке из настежь распахнутой затопленной церкви, снятый смело, выразительно, фронтально, как фреска, без погони за мелким бытовым правдоподобием. Поп, словно витязь Алеша Попович, угрожающе выезжает в ладье святить пасхи и куличи. Кончается его предприятие веселым купанием. Дело не в том, что он подвергается в конце концов насмешкам. <...>

Юлия Солнцева очень верно поняла и в ряде моментов воспроизвела это отношение Довженко к сельской религии, окружавшей его у колыбели. Оттого особенно жаль, как мне показалось, упущенной в сцене потопа возможности привести в соответствие образность и эту библейскую героику, расцвеченную истинно народным юмором. Впрочем, может быть, что-то я преувеличиваю. Каждый в поэзии Довженко находит то, что ему ближе, как это всегда происходит при встречах с поэтами такого огромного масштаба.

4

Каких только нет еще богатств в наброске киноповести «Зачарованная Десна»! Простое перечисление их заняло бы слишком много места. Трудно представить себе, как можно вместить все это в один фильм. Для этого надо быть Довженко.

<...> Если бы Александр Петрович сейчас вернулся уже как режиссер к своей «Зачарованной Десне», можно не сомневаться, многое в ней не осталось бы по-старому и появилось бы что-то новое, крупное, вероятно, для нас неожиданное.

Уже поэтому нелепо было бы требовать от Юлии Солнцевой слепой, рабской копии сценария, датированного 1942–1948 годами. Она по-своему осмыслила и довела до зрителя давнюю мечту Довженко, и за это ей честь и слава.

Ю. Солнцева не погрешила против Довженко тем, что вставила в «Зачарованную Десну» встречу писателя с перевозчиком в дни Отечественной войны на ночной переправе под огнем врага. Перевозчик (Борис Андреев) переполнен печалью, переполнен гневом. Он упрекает отступающих бойцов: плохо была защищена Родина... Органичная вставка. Она, между прочим, удачна тем, что накрепко связывает детскую легкокрылую Десну белокурого Сашко с пережитой народом исторической трагедией. Этот эпизод сближает фильм с нашим сегодняшним днем. И в дополнительной перспективе отбрасывает патриотический свет на все, о чем рассказано, заставляет нас особенно дорожить всем пережитым и увиденным, безвозвратно ушедшим в прошлое. Дорожить без сентиментальности. В конце концов, и сам Довженко, думается, по тем же причинам написал в наброске сейчас же после сцены наводнения потрясающую трагическую картину сожжения фашистами детей в его родном селе и самосожжения матерей, которым не остается после этого чем жить. И еще раньше мельком возникает у него образ гневного его батьки-старца в немецком плену.

Еще мне хотелось сказать, что не надо ничему в этом фильме искать объяснений, лежащих где-то вне душевной биографии самого Довженко. Не надо, например, объяснять, что лев в воспоминаниях Довженко появился потому, что всамделишный лев когда-то прозаически вышел погулять по берегу Десны после побега из клетки во время перевозки зверинца. <...> Сам Довженко в своем наброске иронизирует по поводу того, что убили сбежавшего льва, потому как что за корысть с него на селе? «Если б еще умел лаять или блеять — голос не годится. Рявкнет так, что лист вянет и травы стелются».

Побольше поэтических довженковских львов на свободу!

И не забудем, что в жизни искусства (и шире — в истории нашей культуры) всегда будут особое место занимать произведения, в которых слились неизбежно разные индивидуальности, тем не менее глубоко связанные друг с другом. Фильм «Зачарованная Десна» — одно из таких художественных произведений, в этом его ценность. Он неповторим, как неповторим подвиг. Как неповторима любовь. Как неповторимы и сами эти человеческие индивидуальности — ведь они только тогда могут быть тесно соединены в одном звене, если в чем-то различны и поэтому могут дополнить одна другую чем-то, должно быть, очень необходимым.

Александр Довженко и Юлия Солнцева... Фильм «Зачарованная Десна» — не только воспоминания Александра Петровича о Сашко. Он существует еще и как живая иллюстрация к биографиям двух этих людей, навсегда вошедших в историю советского кино.

Херсонский Х. Возвращаясь к «Зачарованной Десне»... // Искусство кино. — 1965. — № 9. — С. 45–50.