Работа строителя, философа, борца

Как я жалею, что я уже не молодой, что не мне уже носить меч воина и молот или топор рабочего-строителя своей бесконечно любимой земли... Я работал бы день и ночь хотя сто лет и никогда не знал бы ни усталости, ни уныния и никогда не надоедала бы мне работа.

— А. П. Довженко

Довженко и Солнцева оба считали кинематограф в своей жизни не просто профессией, где нажитый опыт мастера иной раз уже сам по себе подсказывает, как проще и легче выполнить задуманное.

<...>

Начиная с «Земли» и «Арсенала», шли они вместе со своим народом сквозь сложнейшие, полные испытаний годы. <...>

Не удивительно, что после тяжких (для Довженко вдвойне!) лет войны они оба воспрянули духом в Каховке, где Александр Петрович со свойственным ему оптимизмом снова испытал необходимое для его творчества чувство восторга перед людьми, увлеченными делом.

И снова Юлия Ипполитовна увидела Довженко таким, как в молодые, давние его годы, — полностью захваченного творчеством, созиданием. Снова уловила ту озаренность, какая владела им в незабываемый период их жизни в Яреськах — период сотворения «Земли». <...> Именно этому и училась у Довженко Юлия Ипполитовна. Училась теснейшей связи художника с текущей действительностью, которая дает ему глубинное понимание задач завтрашнего дня — задач народа и всего мира.

Солнцеву восхищало и удивляло умение Довженко непринужденно и естественно отыскивать в повседневной трудовой жизни обыкновенных людей высокую концепцию бытия, а не быта. <...> Ведь именно поэтому, кстати сказать, Довженко с такой уверенностью предвосхитил идею о близкой уже для советских людей эпохе завоевания космоса. Для чуткой ко всему новому души Довженко идея эта уже носилась в самом воздухе. Она волновала и привлекала внимание художника красотой новых великих свершений.

Все эти мысли Александра Петровича, занесенные им в дневники и записные книжки, составляют вдохновенную поэтическую исповедь сына века, искреннюю и честную.

И новая картина Солнцевой, в которой как бы перелистываются страницы литературного наследия Довженко и пересматриваются его фильмы, будет называться «Золотые ворота».

Юлия Ипполитовна долго никому не говорила о своем замысле, но, узнав, что я еду по делам в Киев, коротко и задумчиво, как бы между делом, попросила: «Прошу поклониться от меня Золотым воротам...»

<...> Свои собственные «Золотые ворота» он задумывал как еще одну масштабную, вдохновенную эпопею. И он уже начал ее писать, хотя надорванное сердце к этому времени все чаще напоминало о себе.

Сюжетный сценарий вовсе еще не был оформлен, но Александр Петрович с волнением и любовью говорил о своих будущих «Золотых воротах». Забыть об этом Юлия Ипполитовна не могла.

После кончины Александра Петровича Юлия Ипполитовна нашла беглые записи, отрывочные мысли, рабочие строки художника, думающего о времени.

После долгих размышлений над довженковскими записями ее озарила блистательная догадка: «Золотые ворота» будут картиной о самом Довженко, своеобразным кинорассказом о жизни художника, который вберет в себя наиболее яркие эпизоды из его фильмов и превратит в живые образы то, что он еще не успел реализовать полностью, оставив лишь черновые наброски. Это была прекрасная идея и вместе с тем задача наитруднейшая, поскольку осуществить ее следовало на уровне самого Довженко. Иначе самый замысел терял всякий смысл. Солнцева сознавала это острее, чем кто-либо другой. Оставшись одна после смерти Александра Петровича, она сама себе задает задачи, и такие, с которыми, кроме нее (говорю это с уверенностью), никто другой не смог бы, наверное, справиться.

Солнцева не собиралась делать биографическую ленту, составленную из кадров, ставших классическими образцами довженковского мастерства, образцами современного киноискусства. Ей хотелось показать живую жизнь художника с ее радостями и горестями, со всем тем, что удалось ему сделать, и даже с тем, что осталось несделанным.

<...>

— Я поставила перед собой довольно трудную задачу, — признавалась и сама Юлия Ипполитовна. — «Золотые ворота» — фильм ни в коей мере не биографический и не документальный. Это фильм художественный, с привлечением того и другого материала. Работая над биографическими фильмами, мы имеем много преимуществ, определяя художника со своей точки зрения, согласно своему субъективному его пониманию. Но я должна была соблюдать полнейшую объективность. И это диктовало другой, непроторенный путь. Мне следовало добиться особенной точности и достоверности бытия художника. Задача состояла в том, чтобы создать глубокий и сложный образ Довженко, говоря о нем только его словами, опираясь только на его мысли и высказывания. Пусть художник говорит о своем искусстве так, чтобы зритель мог провести эти полтора часа рядом с ним. Тогда художник сам создаст свой образ, раскроет свой внутренний мир, допуская нас до понимания самого сокровенного в своем творчестве...

Очень многое в интонации фильма, в его задушевности, тонкости зависело от того, как будет прочитан авторский текст. В «Золотых воротах» его снова читает Сергей Федорович Бондарчук.

Читает ли?

— Это слово никак не передает смысла той удивительной работы, которую опять взял на себя Бондарчук, — замечает, по справедливости, Юлия Ипполитовна. — Зрителю кажется, что с ним говорит сама живая душа Довженко. <...>

Александр Петрович Довженко вошел в историю страны своими большими фильмами, — продолжает Солнцева. — Здесь находишь все этапы строительства советской жизни. «Арсенал» — это становление Советской власти на Украине; «Земля» — ликвидация кулачества; «Аэроград» — сложнейшие проблемы Дальнего Востока; «Иван» — стройки коммунизма; «Щорс» — преддверие войны... Следовало отразить в фильме и позднейший этап жизни и работы Довженко: это и военная тема, и Каховка, и любимая река его детства Десна, показав все в постоянном чередовании драм и радостей, в той красоте постижения сущего, красоте жизни, которая формирует художника, но иногда бесследно проходит мимо человеческих глаз.

Постижение внутреннего мира творца, сложнейший процесс восприятия и отображения жизни — такова суть «Золотых ворот», думается, самой интересной и глубокой из всех работ Солнцевой в кино. Впервые за все эти годы, открыто выступив как автор сценария, весьма непростого по замыслу, масштабного по объему, а кроме того, и явно необычного по форме изложения, Солнцева взяла на себя задачу неимоверно трудную. <...> Она одна имела жизненное и нравственное право рассказать о том, каким был Довженко, какова была внутренняя работа его — строителя, философа, борца — и как выразилась она в художественных образах.

<...>

Действие фильма «Золотые ворота» предваряется прекрасным поэтическим киноэпиграфом.

Неохватный весенний разлив на Днепре. Купаясь в вешних водах, стоят деревья, уже покрывшиеся почками. Вот в водной глади Днепра отразилось утреннее солнце. Все ближе к нам придвигается, все торжественнее ширится золотой солнечный блик и наконец заполняет собой весь экран. На этом победительном, ликующем солнечном сиянии возникает название фильма: «Золотые ворота»...

Я помню, как не очень-то щедрые на похвалу, искушенные кинематографисты, собравшиеся на просмотр картины в зале Дома кино, вдруг единодушно, все сразу начали аплодировать этому смелому и осмысленному изяществу запева, заранее, с первых же мгновений определяющего довженковскую, полную света и воздуха, атмосферу фильма.

Но вот погас золотой блик, постепенно ушел в темную глубь днепровских вод. И из этой темноты камера неожиданно выхватывает декорацию к фильму «Щорс». «Аппарат приближается к декорации, — сказано в сценарии, — осматривает ее... опять движется... (кажется, мы даже слышим чьи-то шаги) проезжает мимо кранов и сложенной в стороне съемочной аппаратуры. Останавливается. Это как бы режиссер входит в павильон, и будущая сцена сейчас должна быть им увидена, обдумана во всех ее подробностях и деталях. ...Вот парты, сложенные в беспорядке одна на другую, глобус наверху, на одной из перевернутых парт. Аппарат приближается. Голубые моря глобуса закрывают все поле экрана».

А в это время мы слышим голос Бондарчука, слышим известные, наверное, всем кинематографистам слова Довженко:

«Приготовьте самые чистые краски, художники. Мы будем писать отшумевшую юность свою. Пересмотрите всех артистов и приведите ко мне артистов красивых и серьезных. Я хочу ощутить в их глазах благородный ум и высокие чувства...»

<...>

Потом мы увидим довженковские рисунки, изображающие Щорса в походах; увидим самого полководца, беседующего со своими бойцами доверительно, даже нежно. И бойцы тоже, не смущаясь и не боясь командира, говорят все, что думают и чувствуют.

— Говорю: пуля, не тронь!.. — Не трогает. Щекочет, а не трогает. Скажите мне, что это есть? Это правда? — Правда, — сказал Щорс и медленно обвел взглядом всех бойцов. — Раз в тысячу лет пуля не должна брать человека. Это бессмертие... История заворожила нас, хлопцы, — продолжал Щорс, глядя куда-то вдаль, в будущее.

Вот он, довженковский сказ. Солнцева показывает нам его элементы, его слагаемые, исследует их, не разрушая их обаяния, их колдовской силы. <...>

Это не сказка, а сказ. Сказка требует другого строя, а главное, она уводит нас от жизни, она целиком метафорична, тогда как для Довженко всегда на первом плане сама жизнь, сама история. Самое величие свершающегося делает несбыточное реальным. <...>

«И воскреснем мы, — сказал Щорс, уносясь мыслью в далекие грядущие века. — И возникнем из седины веков и пройдем перед ними могучим строем, полным торжественного ритма и красоты, трезвые, храбрые, без брани, без подхалимства и предательства. Пройдем за Лениным достойными простыми товарищами...»

— Вот, — говорит нам Солнцева, — какова довженковская лексика, ее стиль, ее сказ. Художник не боится высоких слов, умея оживить патетику искренностью, сердечностью своих героев, горячими порывами их детски чистой души, которые никого не могут оставить равнодушными.

И только теперь, после этих интересно смонтированных кусков, Юлия Солнцева переходит к начальному периоду жизни Довженко в кинематографе — к одесской «Сумке дипкурьера». Фильм показывает нам единственную актерскую работу Александра Петровича, сыгравшего небольшую роль кочегара. Гораздо подробнее в «Золотых воротах» показан «Аэроград». Его очень любил Довженко. Порой ему на Дальнем Востоке казалось, что он и «не режиссер вовсе, а партизан, охотник, чекист, что не фильм должен делать, а перестраивать страну, раскрывать ее богатства и охранять наши далекие границы от врагов трудящихся» — так рассказывает нам картина о художнике.

Из «Аэрограда» Солнцева выбирает острейший эпизод, в котором Глушак убивает своего прежнего друга, Василия Худякова, как изменника родины. И одновременно с этим мыслился рассказ Довженко о горячем стремлении художника нести людям добро...

Подобная контрастная, остро подчеркнутая стыковка кадров из довоенных фильмов Довженко с позднейшими его высказываниями и философскими раздумьями создала эффект поразительный. Все осветилось в «Золотых воротах» как бы новым, сегодняшним светом. <...>

А вслед за тем перед нами снова Довженко — поэт, художник лирического склада, зачарованный красотой бытия своего народа.

«Деснянские пейзажи цветущих лугов, сверкающих озер, больших и малых. Днем и ночью. Подсолнухи. И вот там один, самый большой, закрывает как будто бы солнцем весь экран. Столетние дубы и вербы в зеленых плавнях. Кони на вылесах. Стада в теплой пыли дорог, в ореоле солнца. Пейзажи сел ранним утром — дым очагов. Все, что любил Довженко и осуществлял в своих фильмах. Возы сена на дорогах — в вечернем и утреннем свете. Яблоневые сады в селе. И падающие яблоки вечером в сумраке, как бы тайком. Как бы во сне» — так излагала Юлия Ипполитовна свой замысел.

Святую, добрую смерть деда Семена из «Земли» противопоставляет Солнцева абсурдной в своей жестокости смерти Василя от кулацкой пули; документальные кадры, запечатлевшие встречу довженковских фильмов со зрителями у нас и во всем мире, монтирует с кадрами из «Земли». Крупные, покрытые росой яблоки словно рассыпаны по всему миру. Поистине блистательная метафора! Она становится образным символом жизнеутверждающего искусства Довженко. <...>

Жизнь и творчество Довженко в период Великой Отечественной войны показаны в фильме Солнцевой с помощью хроникальных кадров. На фоне их звучат слова Довженко: «Случилось так, что я не удержался однажды и, выкрикивая из пламени боевые лозунги и призывы к лютой мести врагам, громко простонал: — Больно мне, больно... — Что ты крикнул? — упрекнули меня. — Что привело тебя к этому крику в такое великое время? Боль? Страх? — Страдание. Я — художник, и воображение всегда составляло мою радость и мое проклятие...»

А дальше в лирико-драматическое повествование резко вторгаются откровенно комедийные кадры ранних довженковских фильмов.

Великое дело — смех и веселье. Особенно же велики они в ту пору, когда народу приходится трудно. Как говорит художник, чтобы развеселить людей, можно колесом крутиться. Что ж, это великая правда! <...>

Солнцева сумела показать и то, что сделал Довженко в кинематографе, и даже то, что он сделать не успел. Александр Петрович как-то сказал, что любит свои будущие фильмы и жалеет фильмы сделанные... Однако же, пересмотрев весь его творческий путь, благодаря умному и серьезному труду, проделанному Солнцевой в «Золотых воротах», мы видим: не за что нам жалеть Довженко — он предстал во всем величии им сделанного как художник неповторимый, убежденный оптимист, отдавший себя целиком своему народу. <...> Это хотела сказать своим фильмом — и сказала — Солнцева.

Толченова, Н. П. Работа строителя, философа, борца // Толченова, Н. П. Юлия Солнцева. — М. : Искусство, 1979. — 120 с., 23 л. ил. — (Мастера советского театра и кино). — С. 84–94.