Точка отсчета
В ней было что-то очень точное, ясное, лишенное настроенческих, эмоциональных обертонов. Я помню, как она приезжала в Белые Столбы еще вместе с Михаилом Ильичом Роммом, когда они собирали материал для «Обыкновенного фашизма». Она понимала этот замысел не так, как он. Ей было важно понять, кем был в этом нацистском прошлом обыватель. Как он шел за Гитлером? Обыденность фашизма интересовала ее больше, чем психология фюреров. И она умело направляла Ромма именно в сторону их с Ханютиным замысла. Обычно сценарист поставляет режиссеру нечто, а режиссер потом из этой глины лепит свое кино. Но их содружество не было односторонним: это был равноправный диалог равных по таланту умов.
Ей была свойственна необычайная широта интересов. Она была непровинциальна. Это была столичная фигура мирового масштаба. Я очень хорошо помню наш разговор о Брехте и кино: ее очень интересовало, каким образом Брехт отзывается в кинематографе, какие отношения возникают между Эйзенштейновским кинематографом и Брехтовским. Это было ей нужно даже не для того, чтобы написать что-то в своей книге… Она справлялась и без нас. Чужое мнение было ей необходимо для стереоскопии. Чтобы проверит себя и свое несогласие со мной. У нас были разные подходы. Ее привлекало Брехтовское «очуждение», а я говорил о «причастности», которую воспитывал в зрителе Эйзенштейн. Я помню, с какой точностью и благодарностью — не ко мне, а к Эйзенштейну — она сказала: это важно.
Широта чувствовалось во всем, что бы она ни делала. Я помню книгу о Бабановой. Казалось бы, ну что нам, киноведам, Бабанова? В кино она ведь почти не снималась. Конечно, у нас было почтение к Мейерхольду и его музе, но Бабанова казалась фигурой культурной сцены прошлого. Что сделала Майя Иосифовна? Она протерла наши глаза. Она объяснила, что такое камертон эпохи. Объяснила, почему нам совершенно необходимо знать о ней, чтобы найти камертон своего времени. Объяснила, какие актерские и личностные качества определили место Бабановой в театре 1920-х годов, и каких нам не хватает в 1960-е годы. У нее была способность видеть.
Для моего поколения Майя Иосифовна была не просто критиком. Она была абсолютным ориентиром, маяком, по которому прокладывают путь в бурном или спокойном море. Она относилась к тем немногим очень авторитетным людям, каждая статья которых воспринималась как точка отсчета. Как Нея Зоркая и, может быть, Вера Шитова, Юра Ханютин, она была законодателем не моды, но мнения, эталоном гражданской честности, совести и эстетического вкуса. Ей доверяли абсолютно.
Она была наделена качеством, которого многие критики лишены: она была ответственна перед своей аудиторией и выражала не свое мнение, а общее алкание правды. Такая жажда правды бывает в ситуации, когда слишком печет над головой. В «оттепели», когда шел разворот от сталинского догматизма и абсолютной слепоты критики, Майя Иосифовна была человеком трезвым, честным и стремившиммся сформулировать наше алкание — дать то, чего нам так не хватало. Я не знаю, когда у нас еще будет критик такого масштаба.
— Наум Клейман
Умный голос Майи Туровский
Майя Туровская в моей памяти останется голосом. Если бывают умные голоса, то именно такой у нее и был. Это был голос, который не кокетничал, ничего не скрывал, ни к кому не подлаживался и ни от кого не загораживался. Голос человека, который привык открывать рот только, если есть, что сказать, научился говорить то, что ему кажется существенным — и только это. Не больше, но и не меньше. Голос ровный, спокойный и очень ясный. Это была ясность, которая никогда не пыталась ничего упростить, не ясность спрямляющего хода, а ясность яркого света, который позволяет говорящему и слушающему со всей наглядностью увидеть сложности и изгибы какой-то темы или истории. Ее голос совершенно не расходится с интонацией ее текстов — возможно, именно поэтому он так легко вспомнится даже тому, кто Майю Иосифовну в основном по текстам и знал. Быть равным собственным словам — это очень редкая, пророческая, библейская способность, для человека, строго говоря, почти невыносимая. Но Туровская была человеком не только великого ума, но и абсолютного бесстрашия — и перед жизнью, и перед собственными мыслями об этой жизни, которая ей продолжала быть интересна и важна до последнего дня. Бесстрашие дало ей возможность, прожив почти век, всегда оставаться в сегодняшнем дне, в настоящем. Думать о Майе Туровской в прошедшем времени невозможно.
— Ольга Федянина
Ольга Федянина, Наум Клейма: Умный голос Майи Туровской // СЕАНС, 2019