Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Рассеивающая морок
Алексей Васильев о Янине Жеймо

«От Нью-Йорка и до Клина

На устах у всех – клеймо

Под названием Янина

Болеславовна Жеймо», -

такой стих вырвался у поэта-обэриута Олейникова в 1934 году. Это только в той иерархии советского кино, которое выстроило и зацементировало в сознании уже нескольких поколений наше телевидение, звездный час артистки Жеймо – это «Золушка» 1947 года. Однако за 13 лет до действительно дивной киносказки по Шарлю Перро все в киношной славе ее центральной исполнительницы было именно так, как отрефлексировал Олейников.

1934-й – тот год, когда Жеймо могла бы сказать о своей актерской карьере строчками из песенки своей коллеги-современницы «Я из пушки в небо уйду». На данный момент она муза, модель и подруга всех тех, кто олицетворяет живородящее начало советского кинематографа – Козинцева и Трауберга, Марка Донского, Зархи и Хейфица; последнему после роли поварихи, служащей проблеском света и человеческого тепла в экспрессионистском кошмаре инцидента на советско-маньчжурской границы в его фильме «Моя родина» (1933), она стала еще и женой. В будущем, 1935, году к восторженному хору кинотусовки присоединятся простые зрители – «Ленфильм» завалят письмами, адресованными Пуговице, - душевной и нелепой героине Жеймо в «Подругах», первом культовом советском фильме о пронесенной через годы и исторические катаклизмы женской дружбе, из которого вырастут «Сверстницы» и «Москва слезам не верит». Непосредственно в момент написания стихотворения сам Олейников совместно с драматургом Евгением Шварцем, будущим автором «Золушки», готовят для актрисы эксцентрический кинобенефис – она исполнит главную роль 12-летней девочки, которая, по словам ее брата, «спит как лошадь» и потому хронически опаздывает в школу, в реанимации жанра немой комической «Разбудите Леночку» - причем эта неочевидная затея будет иметь такой успех, что два года спустя похождения Леночки возобновят, уже в звуковом фильме «Леночка и виноград». А сам стих прозвучит на празднике по случаю 30-летия актрисы, куда она заявится после того, как во дворе ее, по выражению дочери актрисы, «отмутузят» 12-летние мальчишки. Дело в том, что готовясь к роли Леночки, миниатюрная женщина с ростом 1м 48 см и 31-ым размером ноги, которой предстояло играть в фильме школьницу в окружении всамделишных детей и не выделяться возрастом на их фоне, напялила платье 12-летней сестры и вышла проверить свою похожесть на ребенка на детскую площадку, где сперва благополучно вписалась играть в лапту, но позже была избита за ряд неудачных подач.

Кадр из фильма «Разбудите Леночку!». Режиссер: Антонина Кудрявцева. 1934

В сталинском кинопаноптикуме Жеймо, игравшая ребенка в компании детей (не только в «Леночках», но даже и в героических «Подругах») была прямо-таки персонажем «Жестяного барабана», ребенком, после прихода к власти тирана отказавшимся расти - и не обязательно в юбке: в кинодебюте у Козинцева и Трауберга, «Мишки против Юденича» (1925), она была одним из Мишек, мальчишкой. Только это был «Жестяной барабан», не отягощенный идеологией – но как раз ее отсутствие и было лучшим идеологическим противоядием от сталинской сверхидеологизированности. Клоунесс в нашем тогдашнем кино хватало. Но их клоунада коренилась в сатире (Мария Миронова) или хотя бы высмеивании определенных отдельных отстающих гражданочек (Рина Зелёная, Мария Барабанова). Или же это была клоунада гадких утят, которым в новых исторических условиях предстояло стать увешанными орденами лебедями (Орлова, Ладынина). Жеймо была, если хотите, прекрасным утенком. Она не вырастала. Она шалила. Шалила с сосредоточенной изобретательностью де Фюнеса («Птицы в ужасе» - гласит экранный титр после того, как Леночка конструирует анимированных пугал для отпугивания птиц с виноградника), но с чистой душой и благими намерениями Пьера Ришара, получая по башке хорошую порцию побелки после того, как от души ломилась в запертую дверь, за которой ее не слышали, потому что орали песни. Она так самозабвенно чихала в «Леночке и винограде», надышавшись распылителя, что этот физиологический, в общем-то, рефлекс, превращался в такой же самоигральный комический трюк, как прогулка Ришара с унитазом на ноге. Когда у Козинцева и Трауберга в «Чёртовом колесе» (1926) она появлялась на две секунды, вися на перилах внезапно закрытого по случаю отмены НЭПа злачного места, то в воздетых к небу черных от туч  глазах и сомнамбулическом расшатывании этой бедовой девчонки ясно читалось – если ей сейчас же не откроют и не нальют, начнется, как минимум, почтенная затяжная гроза. Но только и именно ей, в весьма типичной для образной системы Шварца эпизоде той же «Леночки», удается утихомирить духовой оркестр отряда милиции и даже уговорить их не только перестать играть марши, но и идти на цыпочках, потому что «ребята на этой улице готовятся к экзаменам». Этот эпизод - лучший символ того, чем была Жеймо для 1930-х.

Фильмом, высмеявшим и выставившим в прошлое сталинский официоз стала в 1956 году «Карнавальная ночь». Но куда меньше знают ее генеральную репетицию – «Приключения Корзинкиной», сочиненные специально для Жеймо в 1941-ом. Смеховая энергия этого фильма про вокзальную кассиршу (Жеймо), превратившую ответственный эстрадный конкурс в веселую неразбериху, совершенно не истощается с годами. Когда в 80-х киноведа Юренева угораздило похвастаться этим раритетом в своей рубрике «Иллюзион», выходившей в прайм-тайм на первом канале, тогдашние школьники пришли наутро в школы совершенно невменяемыми – мы катались по полу, имитируя страдания оперного баса и пожилой аккомпаниаторши, под которыми кассирша Корзинкина запустила вращающийся круг, и тряслись у стен по трое, как Корзинкина, схватившаяся за рубильник, и пропустившая ток мало того, что через себя, так еще и через конферансье и пожарника, которые за нее держались. Сегодня было страшно пересматривать один из самых смешных фильмов детства, а что как скис? Но - о чудо! - это все так же истерически смешно.

Как из «Корзинкиной» вышла «Карнавальная ночь», все будущие клоунессы-пуговицы вышли из Жеймо. Стоит увидеть, как в «Подругах» в зимней шапке с торчащими на разных уровнях ушами она волочет в растопыренных руках за Зоей Фёдоровой сапоги, путаясь ножками и то и дело наступая на фалды взрослого не по размеру пальто, сквозь ее силуэт и дымку лет проступят и Лия Ахеджакова, уволакиваемая Талызиной за новогоднюю дверь, и Надежда Румянцева, когда она с удивлением устанавливает, что носы не мешают целоваться, и Джульетта Мазина, умаявшаяся топать по феллиниевской «Дороге». Однако Жеймо-актрису унизило бы, если б ее поставили в ряд лишь по малому росту. В «Леночке и винограде» есть сцена, где в мальчишеской спальне она до хрипоты доказывает учителю, что все спят и никто ночью не  шкодил. Он так устает от ее трескотни, что выставляет за дверь. Однако секунду спустя она раздвигает шторы и выходит из них, как дива из театрального занавеса на сцену, чтобы продолжить доказывать свое. Точно тем же приемом со шторами и многократными выходами пользуется Барбра Стрейзанд, когда доказывает владельцу мюзик-холла, что он должен непременно ее нанять в номере «Я величайшая звезда» из «Смешной девчонки». И, разумеется, на словах I’m a natural cougher («Я – прирожденная кашлятельница»), как опять не вспомнить заразительный чихательный приступ Леночки.

После войны, когда кино будет наслаждаться доведенной до высокого уровня техникой звука, такая, физиологическая, комедия отойдет в прошлое – чтобы вернуться только во второй половине 60-х, когда Жеймо уже оставит кино. А пока юмор уйдет в диалоги. Но тут как раз и возникнет «Золушка» - а историческая память сыграет шутку, вычеркнув из зрительской памяти былую Жеймо и оставив эту – уговаривающую ригидную условность сказочного королевства подрагивающим голосом существа, чью отвагу подчеркивает именно это дрожание: дрожание человека, которому потребовалось набраться смелости, чтобы напомнить о простых человеческих радостях затанцевавшемуся в своих сложноустроенных ритуалах двору.

Этот голос пригодится Жеймо, когда после «Золушки» ее все же перестанут снимать. 16-летнюю героиню Перро она играла, будучи 37-летней женщиной, и это преображение уже давалось съемочной группе ценой простоев; например, снимали только по вечерам, потому что с утра, утверждала Жеймо, «у меня лицо не то». А когда ее несколько лет спустя попробовали в роли мамы – не тот был уже эффект ее присутствия. Но тут на выручку пришло новое перспективное направление -  дубляж. Жеймо, на самом деле, всегда была в ладах со своим голосом, когда того требовала роль - как узнаваемо, например, она передала ленивую простодушность марийского выговора в «Песни о счастьи» (1934) Донского - и вполне естественно, что она оказалась среди пионеров дубляжа, в котором особенно много работы стало после смерти Сталина. Ее голосом говорили совершенно разные артистки, от победительной Джины Лоллобриджиды до лучезарной и ранимой Марии Шелл и замкнувшейся в своей блеклости Бетси Блэр. Но настоящим продолжением «Золушки», того, что нащупала Жеймо в этой роли голосом, стали растопившая лед в сердце Кая Герда в мультфильме «Снежная королева» (1957) и фантазерка Дани Робен, своими бесконечными байками снявшая оковы светского сна с замка Жана Марэ в пленительной комедии «Жюльетта» (1953).

Кадр из фильма «Жюльетта». Режиссер: Марк Аллегре. 1953

Вообще-то это ее качество – рассеивать нежным и требовательным лучиком ясной беспричинной улыбки морок и сон, будь то морок сталинского мироустройства или сон околдованного льдами нелюбви сказочного замка – оценили еще авторы совершенно, как будто, заточенной лишь под смех ради смеха «Корзинкиной», и завершили ее песней-посвящением «Яня», именно так, а не Яна, звали Жеймо друзья:

«Утром она вся в заботах,

Ночью и днем есть работа,

Ни минуты отдыха – нужно ей успеть,

И заботы ей не перечесть.

Яня – это слово всех слов всегда нежней,

Яня – это солнца лучей горячей,

И всю жизнь лишь одна Яня

Нам всегда-всегда верна – Яня,

Милая, славная Яня».

Как мы показали, в один ряд с Жеймо можно поставить и других прекрасных актрис. Но ни одной из них в конце фильма, а тем более - безумной комедии, его авторы не посвящали таких строк – чистосердечных в своей поэтической неказистости, как нежные полевые цветы. Как героини Жеймо.

Алексей Васильев

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera