Главное

Народный артист РСФСР (1979). В 1957 г. окончил класс композиции ГМПИ им. Гнесиных (педагог А.Хачатурян).

Голос интеллигентской духовности в позднесоветской киномузыке, Микаэл Таривердиев дебютировал в кино спустя два года после ХХ съезда фильмом Юность наших отцов. Он обогатил романтическое звучание «оттепели» нотами тоски по несбыточному, но полностью реализовался только в эпоху «застоя», выразив ее в своей лучшей работе сериале Семнадцать мгновений весны. По масштабу с музыкой из Мгновений... не сравнятся ни созданные композитором в те же годы саундтреки к другим шпионским фильмам (Судьба резидента; Земля, до востребования), ни даже всенародно любимые песни из чуть более поздней Иронии судьбы...

Мгновения... возвели М.Т. в ранг мифотворцев, то есть тех, кто в народном сознании не присутствует (миф по определению анонимен), так как формирует народное подсознание. Музыка М.Т. конденсирует культурную мифологию фильма, а значит, и времени, сделавшего его культовым. К шпионскому жанру эта мифология имела весьма условное отношение. Еще слабее ее связь с жанром военным. Как и почти все либеральное послесталинское киноискусство, Мгновения... были фильмом «о нас» — о советской интеллигенции. Поскольку формально речь в фильме шла о другом, послание переводилось в сослагательное наклонение: авторы предъявляли не обытовленного (как, скажем, в Иронии судьбы...), а идеализированного советского интеллигента образца 1973 года.

Этот интеллигент подсознательно хотел видеть себя нежным (отсюда камерность аранжировок с акцентом на фортепьяно), интеллектуальным (отсюда тема «информации к размышлению») и мужественным (отсюда голос Кобзона), но главное — свободным. Именно по свободе тосковал лирический герой Мгновений..., от лица которого исполнялись песни за кадром. Свобода же ассоциировалась с «заграницей»: «где-то далеко» для советской интеллигенции имело прямо противоположный штирлицевскому смысл.

В этом контексте имя Фрэнсиса Лея, упоминавшееся в связи со скандальным «делом о плагиате», звучит совсем не случайно. У М.Т. действительно схожие тональность, мелодика и инструментальное мышление. Но то, что у Лея выполняет охранительную функцию, делая слушателю «приятно», у М.Т. выступает как западнический либеральный протест или, по выражению самого композитора, открывает «третий путь».

Этот путь, который виделся М.Т. в соединении камерной музыки и эстрады, был потаенно антисоветским. «Заграничная» как по «содержанию», так и по «форме» песня М.Т. противостояла официальной советской песне и своими текучими ритмами (та была тупо куплетной), и ставкой на авторскую поэзию (та базировалась на «словах»). Разумеется, как всякое разрешенное диссидентство, примирявшее свободомыслие с мейнстримом, музыкальное диссидентство М.Т. было компромиссным. Но именно такая поэтика определяла лицо советской культуры между 1968 и 1986 годами, делая ее мейнстрим одним из наиболее интересных явлений мировой культуры того времени. Характерно, что, проработавший всю перестройку с режиссерами средней руки, М.Т. был вновь реально востребован только в 1993 году, когда пыль от обломков империи рассеялась и забрезжила возможность формирования новой идеологии — руками поколения тридцатилетних, «последних советских детей», чье взросление пришлось на семидесятые. К семидесятым они и обратились за моделью культурного мифа.

Первым это сделал Сергей Урсуляк в Русском регтайме. Музыка М.Т. послужила ему своеобразным историческим «реди-мэйдом», знаковым звуком эпохи, не требующим комментариев. Обличительную драму М.Т. окрашивал в нежные тона ностальгии по ушедшему детству, пускай прожить его выпало в маразматической стране. И тут выявился любопытный парадокс: время лишило эту музыку оппозиционных смыслов — осталась лишь ее причастность к эпохе. Урсуляк искренне соединил здесь (как и в дальнейших работах — Летних людях... и Сочинении ко Дню Победы) свой историзм с мелодикой М.Т, но следующего, аналитического, шага не сделал. А между тем концептуальное осмысление новым российским кинематографом мифологии семидесятых с позиций девяностых без музыки М.Т. невозможно.

Михаил Брашинский