Появление кинематографа Д. Астрахана («Все будет хорошо» — уже третья его картина, а есть ещё и «Четвёртая планета»), на мой взгляд, чрезвычайно знаменательно. Оно означает, что российское кино, наконец, из наклонения сослагательного переходит в наклонение изъявительное, что мы выбираемся из ситуации кинематографического безвременья, которое продолжалось последние лет пять. В постперестроечном кино на нервы действовали и стремление творить нечто «авторское» — имитация «священного безумия», разговора с самим собой, доведённые до злейшей пародии, — и тщетные попытки подкупить зрителя «сексухой», «порнухой» и т. п. И в том, и в другом случае перед нами был кинематограф, отмеченный полным отсутствием чувства зрителя.
Астрахан возвращает кинематографу зрителя, а зрителю возвращает достоинство.
Самое обидное в «нашем новом кино» — это отношение к зрительскому кинематографу как к неполноценному, не требующему профессионализма. Большинство работает в массовых жанрах халтурно, спустя рукава. Даже те, кто вполне нормально начинал в былые времена.
В прежнем советском кино было, с одной стороны, давление цензуры, а с другой — власть общественного мнения. В 60-е годы считалось просто неприличным делать плохое кино. Когда в конце 60-х — начале 70-х «высокое кино» стало осваивать территорию зрелища, появился. «ис-тёрн» — блистательные картины: «Белое солнце пустыни», «Седьмая пуля», «Свой среди чужих…», «Встреча у старой мечети»… Кажется, сам термин «истерн» придумали не мы, а американцы, которые ридели в этом талантливое и очень серьёзное переосмысление их собственной жанровой схемы. А в конце 70-х, когда за зрелища взялось Госкино, испуганное падением посещаемости, и пошёл поток «жанровых» фильмов, — все превратилось в «кофе без кофеина», копирование западной продукции категории «Б».
Но все равно оставались одиночки вроде В.Меньшова или Э.Рязанова… У них-то было поразительное чретво зрителя — не снисхождение к нему, а общее с ним восприятие мира. И они сделали очень большое дело. В известном смысле они готовили будущее. И Рязанов, который говорил: «Друзья, да бросьте вы играть в эти общественные игры! Единственное, что нас может спасти, это наши чувства, где-то ожидающая нас любовь…» Да и Меньшов, который в конце концов говорил о том же. Фильм «Москва слезам не верит» воспринимался в контексте времени как откровенный конформизм, но Меньшов на самом-то деле сделал вовсе не охранительную картину. В коллективистском обществе он утверждал ценности частной жизни как главные, едва ли ни единственные.
А Рязанов, когда он понял, что дело в стране совсем плохо, поставил «Вокзал для двоих» — картину нежную, жестокую и беспощадную: мы увидели, как два человека в отчаянии цепляются друг за друга, чтобы выстоять посреди хаоса и распада. Это была честная лента, но тем не менее она несла зрителю надежду и утешение. И это, по-моему, совершенно нормально. Уте-шительство в искусстве — вещь в высшей степени достойная…
Дмитрий Астрахан в своих фильмах продолжает эту традицию. Но в то же время вносит и нечто новое. Он показывает героя, которого до сих пор у нас, по сути дела, не было. Режиссёр Олег Борецкий поразил меня однажды великолепным рассуждением: «В советском кино героя не было и быть не могло по определению. Если существует некое провиденциальное, телеологическое движение истории, существует некая цель, то человек обязан применяться к обстоятельствам, приспосабливаться к общему течению жизни». Герой в советском кино всегда был движим течением — в безошибочном выборе главного русла и было его основное достоинство.
Отсутствие героя наглядно обнаружил постсоветский кинематограф с его «чернухой»: человек — результат социальных условий, жертва обстоятельств («среда заела»). И когда убрали веру в целенаправленность исторического движения, остались только кошмар и ужас… «Совковая» психология — это неспособность к жесту, к свободному поступку, неожиданному решению… Если время заявляет о себе как о героическом, то с человека снимается необходимость выбора — его или «сожрали», или он «пал смертью храбрых». Героическое время, таким образом, лишает человека возможности быть Героем.
Дмитрий Астрахан понял, что Героическое время кончилось, наступило просто время, и тут, хочешь не хочешь, человек обречён свою судьбу выбирать сам.
Первая картина Астрахана «Изыди!» была точным отражением психологической ситуации 1989–1990 годов, когда все жили в атмосфере страхов и слухов, в ожидании неминуемого погрома… Последовательно, жёстко, по-американски умело Астрахан выстраивал в фильме тему нарастающей угрозы, непонятной иррациональной силы, которая вдруг заставляет хороших знакомых, друзей, соседей броситься на человека и сожрать его в мгновение ока. И вот когда эти страхи уже к горлу подступали, когда смотреть было уже невыносимо, в финале, словно махнув рукой на леденящую кровь проблему антисемитизма, создатели фильма давали своим героям возможность поступить просто — по-человечески. Весь кинематограф Астрахана вырос, на мой взгляд, из этой непоследовательности, из этого стихийного жеста, из «поперечи-вающего себе чувства» (Гоголь). Бог с ней, с проблемой! Важнее показать не то, чего мы боимся, а то, чего мы хотим. А хотим мы, чтобы в конце концов каждый оказался человеком, чтобы люди были вместе, чтобы все оказались не сволочи.
Вспомните, как блистательно разработан сюжет в финале. Вот рванулся герой с топором навстречу погромщикам, за ним бежит зять — неудобно вроде как тестя оставить, за зятем — его отец — нельзя же дитё бросить; потом рванулся положительный матрос с гармонью, и тут сам господин исправник, который всю картину сокрушался, что его обязывают такими безобразиями заниматься, ещё один стакан «ахнул»: «Да гори оно огнём, да не могу я так больше!» — и тоже на подмогу… Оказывается, что все — не дерьмо. Во всех дерьма достаточно, но все — не дерьмо. Или так: есть в них и что-то помимо мелочности и низости.
Почему я сказал, что Астрахан возвращает зрителю достоинство? Он предположил, что людям, в общем-то, не так уж интересно смотреть, как на экране «пускают кровя» и как герой сожительствует с мамой, с тётей, дядей, с бабушкой и маленькой беленькой собачкой… А что гораздо важнее для зрителя — увидеть нормальный человеческий «жест». Что имеет он право на «хороший конец». Я вдруг вспомнил самойловское:
А, может, задача поэта —
Всю жизнь доказывать это:
Что свет торжествует над мраком,
И любовь завершается браком…
И это вовсе не ирония, это так на самом деле. Ведь искусство и возникло ещё в доисторические времена для моделирования ситуаций согласия человека с миром. Или если не с миром, то, по крайней мере, с самим собой. Наше же постсоветское кино с идиотическим упорством стремилось дублировать катастрофическую реальность. Зачем?
У Астрахана все фильмы завершаются праздником. Тема праздника также традиционно русская: от Шукшина до Тарковского («Всенародная тоска по братству породила „Троицу“, — помните, как объяснял Тарковский сюжет „Андрея Рублева“). Все кончается праздником единения. Но что же все-таки объединяет героев? Некоторые критики спрашивают: „Как же так: в картине „Ты у меня одна“ праздновали отказ героя поехать в Америку, его единение с родной почвой, а в финале „Все будет хорошо“ герои уезжают в эту самую Америку без всякого сожаления?»
На мой взгляд, это абсолютно последовательно: одно дело, когда тебе предлагают уехать, билет и паспорт чуть ли не насильно суют, а другое дело, когда жизнь складывается так, что тебе этой Америки вовек не видать, как своих ушей… И герой (один и тот же, заметьте, герой) в первом случае откажется, а во втором рванёт покорять дальние страны, и в обоих случаях это будет жест освобождения, жест независимости. Потому что, «если тебе дали линованную бумагу, — как учил нас ещё в юности старик Брэдбери, — пиши поперёк!». Этот-то пафос свободы, пафос рывка и есть новое качество, которое Астрахан привнёс в наш кинематограф.
В картине «Все будет хорошо» он по сути нашёл новую российскую формулу мелодрамы. Есть герой, которого играет А.Збруев, есть женщина, которую он любит, и есть нечто совершенно роковое, что мешает им соединиться. В индийской мелодраме эту роль выполняет обычно злодей с чёрными усиками; у Астрахана же в картине ни одного злодея нет. Здесь нет «плохих парней». Героев разлучают «обстоятельства», наша вечная привычка применяться к обстоятельствам, растекаться в застойной, безрадостной луже. Однако оказывается, что выбраться можно — нужно просто сделать рывок. И больше того: как только ты его сделаешь — все вокруг тебя поймут и поддержат. И празднуют здесь именно это — то, что кто-то вырвался, что можно победить власть «обстоятельств».
Любопытно, что Астрахан дважды — и в «Ты у меня одна», и во «Все будет хорошо» — приглашает на роль главного героя, Героя с большой буквы, Александра Збруева с его амплуа вечного, казалось бы, мальчика — актёра как будто инфантильного и так и не повзрослевшего с 1962 года, когда он сыграл свою первую роль в фильме «Мой младший брат». Даже Кончаловскому для Сталина в «Ближнем круге» Збруев нужен был в этом своём качестве: Сталин там — этакий пахан-переросток, гаденький подросток с кучей комплексов… Но Астрахан-то берет Збруева на другую роль. И вдруг оказывается, что он не мальчик, а мужчина, настоящий мужик! Почему? Потому что рывок сделал! И Збруев играет преодоление необыкновенно убедительно. Он у Астрахана вдохновенно и азартно переламывает своё амплуа…
Вот в чем, кстати, огромная польза в кино от театральных режиссёров: они умеют и любят работать с актёрами. Астрахан собирает в фильме — тоже качество нашего хорошего кино — заведомо «всех своих», и с экрана идёт тепло не тусовки, нет!.. — тепло своего круга, тепло понимания, тепло людей, собравшихся на кухне за столом. Вокруг черт знает что делается, все чужое, пространство — почище какой-нибудь Уганды, а на кухне — все свои, и ты не придурок… Все друг друга понимают, все друг в друге нуждаются, каждый — незаменим… И это чувствуется у Астрахана.
Здесь равно убедительны и суперизвестные А.Збруев или М.Неёлова, с одной стороны, и все те актёры, которых Астрахан привёл с собой из театра: Валентин Букин, Виктор Грачев, Ольга Беляева… Люди, которых с радостью узнаешь из картины в картину. А как у него возрастные роли играет Ирина Мазуркевич?! Куда-то потерялась девочка после фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» и рязановского бестселлера «О бедном гусаре замолвите слово»… Теперь вдруг нашлась — Боже, какая актриса! А этот чудак, который папашу играет, — Виктор Гоголев в «Ты у меня одна»? Я не знаю, может быть, все эти актёры не такие уж и великие, но они замечательно на месте. Режиссёр обращается к их человеческому опыту, и именно точность актёрской реакции на детали и обстоятельства создаёт в его картинах ощущение жизненной достоверности.
Или Михаил Ульянов в фильме «Все будет хорошо»! Это же просто Паганини, играющий на одной струне. Весь фильм он сидит неподвижно, прикованный к инвалидному креслу; работают только лицо и одна рука с зажатой в ней беломориной. И это виртуозная работа! Ульянов доказывает, что даже с одной рукой человек может «рвануть», и его поддержат, и «все будет хорошо».
Сюжетные линии персонажей второго плана в этой картине как бы дублируют, тиражируют, повторяют в разных вариациях центральный сюжет. И Серёга, покинувший невесту, чтобы через год вернуться к ней знаменитым эстрадным певцом, и алкаш Паша, который насмерть встаёт у входа в царскую ложу, чтобы дать возможность своему сынишке увидеть балет, — ведь даже последняя пьянь в какой-то момент может почувствовать себя человеком. И тут же, словно с другого конца планеты, к нему присоединится японский самурай, и они вдвоём, плечо к плечу, отразят натиск омоновцев.
И даже Коля (Анатолий Журавлев) — неудачливый жених, у которого Петя (Марк Горонок), сын миллионера и юный Нобелевский лауреат, уводит невесту, — в конце концов тоже находит этот свой собственный, личный путь. Я все ужасался, что же будет с этим парнем? Все вроде правильно, он наказан за то, что ничего не хочет, что ему лично ничего в жизни не нужно… Но нет, и ему, оказывается, дан шанс: он тоже способен на «рывок», на «поперечивающее себе чувство», он сам выбирает свою судьбу, когда отказывается от всех предложенных миллионером даров и отпускает любимую, которая разлюбила.
В «Ты у меня одна» был единственный «незаделанный» сюжетный конец: судьба американочки, которую играет Светлана Рябова. Она единственная оказывается несчастной на празднике всеобщего счастья. Во «Все будет хорошо» сведены все концы с концами, всем дарована возможность взлететь.
Это доброе и человечное кино. Обратите внимание: в фильмах Астрахана зло не имеет лица. Как только появилось лицо, как только он дал кого-нибудь крупным планом — в человеке проявляется человеческое. Помните, что происходит с телохранителем-топтуном в финале «Ты у меня одна»? Он ведь улыбается в конце: ему стакан предложили, и он рад. Он вместе со всеми. Он тоже — живой человек. Все живые. Нужно только расслышать в себе этот живой звук, понять, что действительно не хочешь быть дерьмом, жить в дерьме и мириться с обстоятельствами.
Записала Н.Сиривля
Евгений Марголит: Сигнал о наличии жизни // Искусство кино, № 2, 29 февраля 1996