Искусство Эмиля Лотяну — это всегда искусство сильных страстей, глубоких чувств, сложных испытаний.
Драматургия страстей движет сюжет и в новом цветном широкоформатном фильме Э. Лотяну «Мой ласковый и нежный зверь», постановка которого осуществлена им по собственному сценарию, написанному по мотивам повести А. П. Чехова «Драма на охоте». <...> Это попытка взглянуть по-новому на Чехова-художника, прикоснуться к очень своеобразной странице раннего творчества писателя. Чехов занимает значительное место в биографии Лотяну, и не только в связи с переводами его произведений на молдавский язык, но и близостью по духу.
«Драма на охоте» привлекла внимание Лотяну трагическим столкновением судеб четырех героев, по образному выражению самого художника, «четырех экспрессов, которые, отъезжая из четырех точек, одновременно и сталкиваются между собой, и улетают в пропасть, в бездну. Четыре экспресса энергично бросаются навстречу друг другу. Почему так? Потому что и Камышев, изголодавшийся по чистому чувству, обретает энергию утопающего. И граф Карнеев, который, соприкоснувшись с этим светлым явлением — Ольгой Скворцовой, тоже, исходя из своих позиций, естественно, вовлечен в эту смертельную игру с энтузиазмом смертника. И Урбенин, который на пороге итога жизненного с полным здравым смыслом понимает, что это, возможно, то, что ему судьба преподнесла взамен полувековой жизни — серой, бесцветной и израненной» <...>.
«Сережа, зверек ты мой ласковый и нежный» — эти слова обратит к Камышеву в предшествующий кульминации момент юная Ольга. А пока — ничто не предвещает драмы.
Заброшенная в лесу усадьба графа Карнеева. Разбрелись по лесу, среди вековых деревьев граф и его гости. И вдруг — как удар цвета — появление Оленьки Скворцовой на белом коне, чеховской, «девушки в красном». <...> Она — своя в этом лесу, как и лес для нее свой. Состояние лесной феи укрупняется в момент рапидного прыжка Ольги, сливающейся с дыханием окружающего леса.
<...> Уже в первых, экспозиционных кадрах картины контрапунктом врывается предчувствие неотвратимой беды. Пока она обретает очертания грозы, разбушевавшейся в лесу. Пока юная героиня свободна от отзвуков ее в своей душе. Но это душевное затишье временно — перед бурей жизненной, большой, серьезной, неотвратимой, которая снесет все на своем пути. Первые провозвестники этой бури — смятение в душе Камышева, похотливые желания Карнеева, глубокое чувство завершающего свой жизненный круг Урбенина, страстная любовь Ольги к Камышеву, которую пронесет она сквозь всю свою короткую, как вспышка, жизнь. <...>
Гроза, зачинающая историю, удивительно точно перекликается с грозой, разыгравшейся в трагически переплетенных судьбах героев. И если для Чехова главным был Камышев, то Лотяну, строящий фильм по мотивам повести, высвечивает Ольгу — глазами, чувствами, сердцем которой он раскрывает историю драмы. Потому и в заглавии фильма звучат нежные и ласковые слова любящей Оли. Любящей, несмотря на измену, и хранящей духовную верность чувству до последнего мгновения жизни.
Отсюда и авторские симпатии к героине, и всепрощение, и сострадание, которым он заражает зрителя. Отношение автора к Ольге естественно подкрепляется социальным фоном, на котором развиваются события.
Исполнительница главной роли — Галина Беляева — достойно справляется с поставленной перед ней задачей. Она не только точно вычерчивает внешний рисунок роли, но и углубляется в состояние мятущейся души своей героини. В воссоздании сложного, противоречивого образа Ольги Скворцовой дебютантке помогают не только безусловные актерские способности, но и искусство самого художника, усиливающего образ средствами режиссуры: построением мизансцен, точным выбором ракурсов, верно найденным цветовым решением, монтажными переходами. <...>
Приглашение на главную роль непрофессиональной актрисы Г. Беляевой подтверждает постоянное следование режиссером своей традиции выведения на экран новых способных актерских сил. «Человека удивительного таланта» увидел Лотяну в ученице хореографического училища. <...> Юной дебютантке и автору фильма заслуженно аплодировали зрители как в нашей стране, так и за рубежом, во Франции, где картина представляла советское киноискусство на Каннском фестивале.
По собственному признанию Э. Лотяну, он любит многообразие своих актеров. Образ цыганки Тины — любящей, глубокой — воплотила в фильме актриса С. Тома. В несколько необычной для себя роли — гротесково-буффонной — предстал Г. Григориу, создавший образ крупного шулера Калидиса. Совершенно в неожиданном амплуа выступил К. Лавров — граф Карнеев. О. Янковский воплотил многозначный противоречивый характер Камышева. Л. Марков скупыми штрихами, почти без слов, используя главным образом изобразительные средства немого кинематографа — мимику, жест, выразительную силу глаз, — а также голосовые интонации, создает строго чеховский убедительный образ управляющего графским имением Урбенина. Пожалуй, наибольшего актерского успеха в этом фильме добились Г. Беляева и Л. Марков.
Звучание воплощенных в картине образов усиливается музыкой композитора Евгения Доги. С первых же кадров вводя зрителя в атмосферу действия, грустная и трепетная, она подготавливает точный психологический настрой. Драматургия Е. Доги органично спаяна с драматургией литературной и режиссерской.
В качестве примера может служить высоко поэтически решенный эпизод свадьбы и объяснения Ольги и Камышева в графском парке. По справедливому замечанию автора фильма, в нем «диапазон чувств и событий огромен». <...> Ощущение упоительного кружения на руках у Камышева в старинном парке озарит потом свадебный вальс ретроспективными вспышками любви. Они для Ольги как миг счастья — единственный, навсегда.
Музыкальная тема вальса проходит сквозь весь фильм. Богатая вариациями, акцентами, контрапунктами, она вбирает в себя и разнообразие характеров героев, и их сложное переплетение, и ощущение бури, ведущей к драме, и сопереживание одухотворенной природы. И над всем этим, как и у Э. Лотяну, доминирует тема Ольги. <...> Композитор Е. Дога с полным правом может быть назван соавтором картины. И если у Э. Лотяну здесь, как и в предыдущих работах, трагедия до конца не подготовлена, ощутим лишь налет грусти, то у Е. Доги в музыкальной драматургии трагедийный накал более убедителен. Достаточно вспомнить, помимо уже приведенного примера, музыкальное звучание сцены допроса Урбенина, во время которого из графского дома выносят только что скончавшуюся Ольгу.
В изобразительном решении фильма ощутимо лотяновское весьма определенное восприятие Чехова — очень звонким и в то же время с очень обнаженным миром чувств. В нем, в этом ощущении, перенесенном на экран вдохновенной камерой оператора Анатолия Петрицкого, соседствуют ностальгия и гротеск, почти пастельный пейзаж и сумеречные густые краски, что, в свою очередь, ведет режиссера к замкнутым композиционным решениям.
В работе над фильмом Лотяну представлялось очень важным «довериться молодому Чехову, ощущать чеховскую природу, чеховский пейзаж и все это превратить в кинометафору... ибо, — отмечал Лотяну, — литературная метафора не поддается фиксации на пленке. Нужна аналогия, нужен эквивалент, нужен другой рассказ и другие слова, другой синтаксис» <...>. По свидетельству режиссера, вся съемочная группа стремилась «превратить Чехова в краски, в ракурсы, в характер, увиденный камерой в его движении».
Поэтические картины Э. Лотяну объединяет одна общая черта: они, помимо развития действия, щедро насыщены авторскими «островками»-раздумьями. В них прежде всего — изображение. Для поэта экрана Эмиля Лотяну такое кино особенно дорого.
<...>
Тарасенко Л. «Зверь ты мой ласковый и нежный...» // Тарасенко Л. Поэзия молдавского экрана. — Кишинев : Литература артистикэ, 1980. — С. 72–77.