Жил парень Лукаш, катил свою жизнь, как колесо, пока в весенней рощице не услышала его свирель Мавка, лесная русалка... Об испытаниях, уготованных их любви, рассказала драма-феерия Леси Украинки «Лесная песня». Кисея феерии словно взвилась, опаленная налетевшим суровым ветром, и в лесной русалке проступили черты «просто» девушки с душой чуткой и глубокой, а «соломенная душа» недалекого парня так и осталась непробужденной.
«Лесная песня» кажется созданной для кинематографа: ее прихотливые, развернутые ремарки легче представить себе воплощенными на экране, чем на сцене: «… одежда его меняет цвета — от мутно-желтого до голубого — и поблескивает острыми золотистыми искрами», «… белый цвет метелью вьется по поляне», «… появляется белая женская фигура, больше похожая на полосу мглы, чем на человека...». «… сквозь белый снеговой заслон никого не видно, только багряное колеблющееся пятно обозначает место пожара».
Сейчас «Лесная песня» экранизирована на Киностудии имени А. П. Довженко в традиции поэтического кинематографа, выражающего коренные категории бытия — Добро и Зло, Смерть и Бессмертие — через пластическую метафору, ритмический монтажный рисунок, цветовую энергию кадра. Фильм поставил Юрий Ильенко, продолжая в «Лесной песне» освоение поэтической образности. Вот спокойное лицо Лесовика склоняется над дедом, в последний раз смежающим веки под шум деревьев, покрывающих его тело сухой листвой...
Образ человека, с достоинством входящего в круговорот природы, как бы рожден поэтикой Довженко. Как бы… Потому что клубящийся волшебством поэтический мир снят словно усталой камерой.
Болото здесь — не изумрудное русалочье царство, ночами светящееся переливчатыми огнями, а стоячая водица, наводящая на мысль об обыкновенных лягушках. Вызывающе легкое одеяние Водяной русалки создает ощущение зябкой ее бесприютности в этом лесу, тянущем к серому небу худенькие стволы берез.
Вот из прибрежных кустов на середину болота выползает жирно-скользкая от налипшей тины лодка с сервированным винами шатким столиком: жарко милующиеся здесь русалка и ее дружок-черт, с шиком швыряющий белоснежный цилиндр в подернутую ряской воду, вполне схожи с «гуляющими» дачниками. В этом лесу номинально правит мудрый Лесовик (И. Миколайчук), а истинной душой является тот, кому так по-домашнему вольготно здесь — обряженный в светящуюся прорехами фрачную пару лесной черт Куц (В. Демерташ), щеголь и пакостник, жадный до горилки и лесных красавиц.
Казалось бы, только что лесной склон, по которому сходила напевающая Мавка, курился тающим утренним туманом — как вдруг мрак пал на мир, и из глубины потемневшей рощицы появились Лукаш (В. Кремнев) и его мать (М. Булгакова), несущие на шесте убитую косулю — ту, что раньше доверчиво жалась к Мавкиным коленям, а теперь, видно, будет свежеваться к свадебному столу, за которым не бывать Мавке...
Они заметили оцепеневшую Мавку и, исхлестав краткими неприязненными репликами ее побелевшие щеки, мерно прошествовали мимо. Они, практичные и надменные, победители? Нет, марионетки — рощицу уже оглашает заливистое ржание Куца, щелканьем арапника «укрощающего» новых суженых — «излечившегося» от любви к Мавке Лукаша и деловито-шуструю Килину (Л. Лобза), впряженных в отнюдь не метафорический воз. Черт гогочет, глаза тужащихся супругов чуть не вылезают из орбит.
Но воз, кажется, недвижим, да и не притаились ли тут под рогожами Злыдни, несущие беду? Злыдни в фильме нарочито обытовлены — это с похрустыванием семенящая по снежку свора карликов-приживал: они не кровопийцы-волчата, а скорее кровопийцы-клопы, заедающие, впрочем, насмерть.
Их наущением вызваны странные обряды Килины, ловящей пригоршнями золотые, которые обращаются в черепки.
Зло стремит человека к зряшной, мнимой цели; имя ему — разливанная пошлость. Такая родовая черта кинематографа, как наглядная материальность изображения, удачно служит здесь характеристике разрушительных сил, но приводит к досадным сбоям, когда на экране появляются образы, очерченные поэтессой неуловимо переменчивыми линиями и красками. Как визуально воплотить такое, скажем, описание заворожившего Лукаша взгляда Мавки:
«А что ж глаза не зелены нисколько?
Да нет, теперь зеленые... А были.
Как небо синие... Вот потемнели,
Как облако... Нет, черные как будто.
А может, карие... Чудная ты!»?
На помощь приходит монтаж, и в долгой кинофразе Мавка предстает в разных... платьях. Неуловимость духовной субстанции выражена приемом элементарно-прямолинейным — через смену туалетов.
Актриса Людмила Ефименко выбрана на роль Мавки неожиданно и интересно. Ее низкий голос с беглыми, запинающимися интонациями кажется неартикулированным лепетом самой природы.
Правда, у Леси Украинки лицо Мавки волнует неопределенностью, в фильме же оно вполне определенно: чеканное, в раме тяжелых литых волос, словно вышедшее из-под резца скульптора. Режиссерская орнаменталистика «сдвигает» типажность актрисы куда-то к стилю «модерн» начала века.
В фильме грань между условным и безусловным часто отсутствует, что заставляет действие балансировать между кинопоэмой и спектаклем, разыгранным на натуре. Юноша Перелесник, огневой пляской завораживающий лесных девушек, — огонь, пожирающий березки. Но в кадрах фильма мы то и дело видим огонь «настоящий», и он выразительнее своего метафорического подобия, ибо греет и палит «собственными» языками пламени, тогда как метафорический огонь — «чужими», отраженными другим видом искусства, условным светом, и потому холодными.
Но все же картина, названная «Лесная песня. Мавка», наделена некоей завораживающей силой, позволяющей в лучших ее сценах прорваться к нравственной сердцевине пьесы.
Снежное болото в рыжих проплешинах, просвистанное ледяными ветрами, простершее к небу ломкие гнилушки стволов... Здесь, на юру, мыкается, петляя и падая, Лукаш, избывающий измену Мавке в шкуре оборотня-волчины. Но вестью о близящемся милосердии, летя, пересекающая бесприютный пейзаж цветущая ветвь — то Мавка продирается к Лукашу, и сам тягучий ритм состоящей из долгих панорам сцены передает мучительность усилий отогреть и пробудить смерзшуюся, пропащую душу. Доселе Лукаш продвигался по жизни, не оплачивая свои шаги нравственными усилиями, — благодаря приносящей себя в жертву Мавке он пробуждается и прозревает. Пробуждение души не может не родить мук совести — и Лука умирает, он уже не в силах таскать по жизни неискупимую вину перед преданной им Мавкой. Пламенем занимается то, чему так много отдано сил и жертв, — горит подворье Килины, и куча головешек на снегу говорит о его истинной цене. И впрямь: «… сквозь белый снеговой заслон никого не видно. Только багряное колеблющееся пятно обозначает место пожара».
О. Ковалов. В волшебном лесу // Советский экран. — 1982. — № 10. — С. 8.