В безлюдной степи

Стилистически этот фильм сдержан, строг, почти аскетичен. <...>

Мы не видим, как Ахангул (Суйменкул Чокморов), разыскавший волчье логово, добивает палкой слепых волчат. Мы только слышим обрывающийся писк и удары. И мальчик Курмаш (Камбар Валиев), которому стало жалко волчонка, сыгран вовсе не в манере сентиментального психологизма, которая, конечно, растрогала бы наши сердца: широкоскулое лицо застыло, слезы сдавлены, и когда Ахангул дает племяннику палку: «Бей!» — тот не пускается в объяснения, кроме упрямого «Не буду!», он не говорит других слов.

<...>

Толомуш Океев твердо держит режиссерский стиль, он не занимается «уловлением зрителя», он знает, чего хочет; сила его не в эффектах «видения» и не в красоте «переживания», а во внутренне жестком чувстве цели, во имя которой предпринят рассказ. Мальчик вскармливает спасенного волчонка, и когда тот, став уже огромным зверем, бросается на своего кормильца, чтобы растерзать его, — этот страшный финал дан опять-таки и без литературного морализирования: «Вот неблагодарность диких!» Или, скажем, так: «Все равно надо любить животных!» И без режиссерского нажима; два-три стоп-кадра — шерсть крупным планом — оскал пасти — лежащий мальчик — кровь впитывается в снег... Все! Это жестокая правда, и не надо ни педалировать, ни раскрашивать ее.

В старом рассказе Ауэзова, по мотивам которого Океев снял (и отлично снял) свой фильм, стиль был несколько иной. <...> Зло было неисправимо. «Трижды проклятый! Где же твоя совесть? Кровопиец!» — слабой ногой пинала бабушка Курмаша мертвого волка...

<...>

В фильме нет любования силой или свободой дикости. Но нет и однозначно ясного вывода. Современные художники неспроста убрали за кадр живописность природной борьбы. Они не живописцы, а аналитики. Они выясняют не столько, как было дело, сколько, почему было. Они сосредоточены на смысле происходящего. И смысл этот отнюдь не так ясен, как в рассказе классика.

«Кровопиец»? Да. Но это потом, когда вырос. А пока маленький? Пока беспомощный? Да, страшно, когда волки разрывают овцу. А видели ли вы, как пуля попадает в бегущего волка, и, переворачиваясь в воздухе, он пытается достать зубами дикой красотой. Они решают моральный вопрос: преодолим ли этот закон жестокости?

Для Ауэзова «непоправимость зла» была аксиомой. Для Океева она — вопрос. И именно здесь авторы фильма делают самый решительный шаг в сторону от ауэзовского рассказа. У классика дикий зверь противостоял миру людей, а мир людей, едва намеченный где-то на втором плане, был символическим отрицанием природной дикости.

Что сделали авторы фильма?

Вытащили мир людей на первый план. Включили человеческие судьбы во внутренний сюжет вещи. И главное: они сделали людей морально ответственными за все, что происходит в картине.

Почему, несмотря на любовь мальчика, спасенный им волчонок вырастает в дикого зверя?

Потому что этого хочет дядя Курмаша Ахангул <...> Ахангул дразнит, травит, бьет звереныша, словно мстя ему за то, что тот пробудил в Курмаше сострадание.

Лютая злоба Коксерека («Коксерек» по-казахски — серый лютый) есть как бы продолжение злобы Ахангула. Ахангул и племянника воспитывает в том же духе: «Мне стыдно за тебя!.. Утри слезы!.. Всегда бей первым!»

Идем по этим ступенькам дальше. Что, Ахангул хочет вырастить бандита, насильника, убийцу? Нет! Ему и слова-то эти в голову не приходят. Он хочет совсем другого: чтобы Курмаш вырос мужчиной, джигитом, воином. Степь слабых не любит...

<...>

Теперь вдумаемся в надпись, которой авторы предварили свою картину:

«События, о которых повествует наш фильм, произошли в казахской степи накануне Великого Октября».

<...>

Толомуш Океев не собирался, конечно, делать из притчи о волке конкретно-исторический фильм о дореволюционных нравах казахов. Но, идя к «истоку» жестокости, он правильно уточнил модель: перед нами человек, социальными условиями поставленный в положение волка. «Борьба всех против всех» — это ведь не про диких зверей сказано, а прежде всего про человеческое общество. На определенной социальной стадии его развития, конечно.

Ахангулу деваться некуда: он бедняк. Он не может прокормить мать и племянника. И он с отчаяния становится «волком»: крадет у байского сына пятьдесят овец. И когда байский сын находит краденое, у Ахангула нет угрызений совести: как ты с нами, так и мы с тобой.

В сцене, где бедняк схватывается с богачом, внимательный зритель легко угадает руку сценариста Андрея Михалкова-Кончаловского, когда-то аналогичный эпизод был в его ленте «Первый учитель»: личное, физическое единоборство бедняка и богача. И там, в «Первом учителе», и здесь, в «Лютом», этот эпизод построен на опровержении стереотипа, согласно которому жилистый прямодушный бедняк должен бы «грянуть оземь» толстого и хитрого богача и тем восстановить справедливость. Нет, все не так. Борьба идет долгая и изнурительная. И сын бая, одолевший бедняка, выказывает вовсе не жадность и коварство, но своеобразное благородство:

— Не троньте его! Оставьте ему этих овец! Он свое получил!

А бедняк, нарочно поддавшийся в этом поединке, чтобы не добили, удовлетворен своей хитростью: «И овцы моими остались». <...>

Среди людей идет борьба. Не традиционная «драматургия масок», а именно борьба: обнаженная, жестокая, первозданная. В этой борьбе нет заведомо обреченных и заведомо выигрывающих: выиграть может и бедный, если будет хитер и смел. А раз каждый прав по-своему, тогда: «Бей первым, мальчик!»

Что могут противопоставить этой волчьей борьбе авторы фильма? Они вводят Хасена. Именно вводят, потому что Хасен в ауэзовском рассказе — всего лишь функциональная фигура: охотник, одолевший Лютого. В фильме Хасен — фигура совершенно иная. Это беглый ссыльнопоселенец, бунтарь, провозвестник новых социальных идей. <...> Он пытается вселить добро в душу маленького Курмаша, революционное сознание в умы бедняков. Всею душой авторы на стороне Хасена. Но со всею трезвостью видят его бессилие переменить ход событий. Хасена ненавидит бай, потому что тот бунтует народ, но ненавидит и Ахангул, потому что Хасен против кражи овец. Хасен учит Курмаша любви, а волк, с любовью выкормленный мальчиком, бросается на своего спасителя. Хасен хочет вылечить искусанного ребенка, но являются жандармы и забирают его на каторгу...

Жесток и горестен финал фильма. Ахангул кричит, держа искалеченного мальчика на руках:

— Эй, вы люди или звери? За что такого человека забираете?! Ребенка пожалейте, его вчера волки искусали! Только Хасен может его вылечить! Хасен, не оставляй нас! — И плачет, а Хасен, окруженный конвоем, безмолвно исчезает в метели.

<...> По странному стечению обстоятельств в памяти моей стояла только что прочитанная статья блестящего грузинского критика Гурама Асатиани: «Шестидесятые годы отмечены были тем свойством, которое... я назвал бы гуманистическим мягкосердечием. <...> В семидесятые годы возникает совсем иной тон... Дух «антисентиментализма», проявившийся за последние годы, является ответом на сентиментальность, характерную для шестидесятых годов...»

<...> Процессы, происходящие в разных концах нашего многонационального искусства, едины. И когда молодой киргизский режиссер Толомуш Океев ставит фильм на казахском материале и на казахской студии, он отвечает на всеобщие вопросы.

Жесткая трезвость его ответов и есть самое интересное в этом фильме.

<...> И я, всею душой привязанный к «гуманистическому мягкосердечию» шестидесятых годов, <...> отвечаю согласием молодому художнику семидесятых годов. Если путь к высокому гуманизму лежит через заснеженную степь жестокой трезвости, пойдем!

Аннинский Л. В безлюдной степи // Советский экран. — 1974. — № 10.