Ум, который защищает и успокаивает
Майя Туровская была человеком совершенно выдающегося ума, который защищает и успокаивает. Когда говорит и пишет Туровская, мир сразу получает разумное объяснение, а значит, в нем можно дальше жить и трепыхаться. Невзирая ни на какие ужасы, в нем уже не страшно. Это такой ум, который больше ума, он и сердце, и воля, и гений, и созидание. Он — важнейший талисман, и его исчезновение обрушивает мироздание, в котором отныне не будет прежнего равновесия. Никогда. Понимание этого и называется растерянностью.
— Александр Тимофеевский
И про историю, и про человека
Родилась и училась в самом центре Москвы (Малый Козихинский переулок — родительский дом, Мерзляковский переулок — 110 школа, Большой Кисловский — ГИТИС; запомните эти старомосковские наименования, звучащие как музыка, они много объясняют).
Конечно, талант, предельно организованный ум, завидная многолетняя трудоспособность, все так, но не следует забывать и об учителях, их двое: один — очный, подаренный судьбой, другой — заочный, избранный по доброй воле.
Первый учитель («мой учитель» — слова самой Майи) Абрам Маркович Эфрос, из его легендарных «Профилей», сборника ослепительно ярких статей, настольной книги наших студенческих лет, полной красивых метафор и античных уподоблений, столь же красивых. Притом, что сам дискурс Эфроса (тогда это называлось простым словом «стиль»), чуждый любой архаики, не был связан с дореволюционным стилем «модерн», а был модернистским по лексике, по интонации, по всему своему строю. С некоторыми оговорками можно сказать, что Абрам Эфрос в отечественной художественной критике 1920–1930-х годов был тем, кем станет Владимир Набоков-Сирин в зарубежной прозе.
А ключевое для Туровской слово «структура», притом употребляемое в самом широком диапазоне значений, не только формальном, привычном для нас, но и тематическом, смыслообразующем, концептуальном, — откуда оно? Отчасти, конечно, из Владимира Проппа, филолога-литературоведа, последнего представителя великой ленинградской опоязовской школы, автора классического исследования «Исторические корни волшебной сказки», на которого Туровская постоянно ссылалась. Но во многом оно, конечно, принадлежит уже нашим временам, то есть послевоенным на Западе и послесталинским в России, и уже нашему научному обиходу. Теоретическому обиходу 60–70-х годов, обиходу французских структуралистов и самого популярного среди них — Ролана Барта. И если Абрам Маркович Эфрос был, повторяю, первым учителем Туровской, преподавателем ГИТИСа в лучшие золотые годы нашего театрального института, то именно Ролана Барта, преподававшего с огромным нараставшим успехом (до внезапной гибели в автокатастрофе) в парижской Ecole normale, можно назвать вторым и заочным ее учителем.
Блестящий стилист Эфрос учил хорошо писать, изощренный «дискурсивщик» Барт учил правильно думать.
Но Майя все делала по-своему, это было для нее обычно. Не просто вскрывала мощь и ангажированность лживых кинофильмов, о чем писала прогрессивная кинокритика, о чем писала и она сама, когда, на первых порах, тоже работала критиком — журнальным критиком, сразу выдвинувшись в число первых… Эта нетрудная работа, по-видимому, наскучила ей, стала профессионально малоинтересной. По-видимому, ей показалось и более интересным, и в творческом отношении более плодотворным искать в одиозных и всем знакомых лентах «латентный» (по ее любимому выражению), то есть скрытый, смысл, или, переходя на фрейдовский язык, вытесненное содержание, смысловое, и главное — структурное или даже архетипическое, переходя уже на язык Юнга. Не намеренную фигу в кармане — ее-то как раз почти и быть не могло, а вполне бессознательный, неосознанный и неучтенный слой некоторого живого искусства, ту родовую базу, на которой лежало, может быть, и не подозревая о том, индивидуальное творчество, казавшееся мертворожденным.
Ее последняя книга — «Зубы дракона»: композиция выстроена как монтаж, основанный на резкой смене планов с общего на крупный; а манера описывать, рассказывать и обсуждать — повествовательна и нередко подробна.
И вот два крупных плана, в которых показано то, что является основной темой всей книги: Большой террор и большое искусство в СССР, гитлеризм и искусство в Германии в те же 1930-е годы. Две главы, написанные по-разному и с разным чувством. Одна посвящена великому еврейскому актеру Вениамину Зускину, работавшему в ГОСЕТе в Москве, другая — роману о знаменитом (а может быть, тоже великом) немецком актере Густафе Грюндгенсе, работавшем в те же годы в Берлине. Но также и об авторе романа Клаусе Манне, сыне нобелевского лауреата. Тень 1930-х годов накрыла их всех, и самых невинных, и самых удачливых, и самых несчастных. Черная тень, как в экспрессионистском фильме.
…Ее главная книга — книга о Марии Ивановне Бабановой — оттого и великая книга, что она написана человеком, понимающим все и про время, и про искусство, и про историю, про судьбу, и про красоту. Обычно люди нашей про что-то из вышеперечисленного понимают, а про что-то нет. Она понимала.
Вот в том-то и дело, что все понимала и про историю, и про человека, но оценок, предрассудков, предубеждений не было в ней.
Для меня она была хрупкой Майей. До самого конца она сохранила эту свою хрупкость. Спасибо за то, что она была.
— Вадим Гаевский
Александр Тимофеевский, Вадим Гаевский: Умный голос Майи Туровской // СЕАНС, 2019