Традиции и поиски

Моя актерская жизнь сложилась, не побоюсь сказать, счастливо. <...> И если я все же говорю о своем актерском счастье, то только потому, что многие роли из сыгранных мной были наполнены большим гражданским содержанием и фильмы, в которых я играл, нашли, как я думаю, отзвук в душе народа. Быть может, историки кино и критики поправят меня, но я не боюсь отнести к таким фильмам и «Трактористов», и «Большую жизнь», и «Двух бойцов», и «Сказание о земле Сибирской», и «Большую семью», и «Поэму о море», и «Повесть пламенных лет». Можно было бы назвать, пожалуй, и некоторые другие, но дело не в отдельных названиях и не в их количестве, а в том, что все это были произведения высокой идейной направленности, в них действовали наши современники, люди оптимистического мироощущения. Я бы назвал героев этих фильмов победителями жизни.

<...> Если бы не было у меня за плечами опыта работы над положительными героями в фильмах 30–40-х годов, я не смог бы сыграть ни Зарудного в «Поэме о море», ни генерала Глазунова в «Повести пламенных лет», ни другие свои роли последних лет. Разумеется, нынешние мои герои во многом не похожи на тех, кого мне доводилось играть четверть века назад. Они изменились, повзрослели, стали мудрее. Так же как повзрослел, стал мудрее весь наш народ. Но живая преемственность и во всей нашей жизни, и в искусстве, и в актерском творчестве, в том числе и в моих работах, всегда сохранялась.

Почему я люблю героев, сыгранных мною в фильмах Александра Петровича Довженко? Прежде всего потому, что это люди нелегкой судьбы. (Мне кажется, ничего не может быть ненавистнее для актера, чем играть розового стопроцентного бодрячка.) Зарудный и Глазунов — люди простые и в то же время необыкновенные. Работая над этими образами, я и стремился в первую очередь найти этот сплав, который характеризует, по-моему, стилистику великого художника Довженко. Кое-кто из тех, кто не принимает Довженко, пытается противопоставить словам «великие» слова «простые». Для меня в этом нет противопоставления. Попробую пояснить это на материале моей работы над ролью генерала Глазунова в «Повести пламенных лет».

«Повесть пламенных лет» — так назвал Довженко свой литературный сценарий. И если вдуматься хотя бы уже в одно только название, станет ясным в общих чертах замысел Довженко, стремившегося философски осмыслить, обобщить великий подвиг народа в Отечественной войне. Когда я вспоминаю о тех суровых незабываемых днях, мне слышится прежде всего одна, основная мелодия, как бы вобравшая в себя, воплотившая в себе все безмерное горе народа, всю его душевную стойкость, все его несгибаемое мужество и волю к победе. Да, фильм, созданный Александром Довженко и Юлией Солнцевой, действительно пронизан «единой мелодией», которая, на мой взгляд, и была основной, ведущей мелодией тех лет. Если бы я был музыкантом и мне довелось бы писать симфонию, посвященную Великой Отечественной войне, то ведущей ее мелодией стала бы песня, которая звучала тогда в наших сердцах: «Идет война народная, священная война».

Священная война. Священная! Мы не думали тогда, «простое» это слово или «великое», но мы жили этим чувством, единым чувством народа. И вслед за Довженко я искал в образе генерала Глазунова большую, чистую, человеческую мысль, стремился оградить образ от всего мелкого, личного, случайного. Как я сыграл эту роль — не мне судить, но мы вместе с режиссером Юлией Солнцевой думали в первую очередь о внутреннем замысле Александра Петровича Довженко, стремились передать тот высокий духовный строй, которым отличался он, как человек, гражданин и художник.

Вспомним знаменитый эпизод свадьбы Ивана и Ульяны, как он написан Довженко. Я перечитываю его снова и снова и не могу представить иного решения, чем то, которое нашла для него Ю. Солнцева.

Триста товарищей стояли в зале плечом к плечу, триста танкистов, артиллеристов, десантников, офицеров и политработников, а больше простого сержантского и рядового люду. Освещенные светом электрических походных ламп и свечей, груди их сверкали орденами. <...>

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идет война народная,
Священная война.

Все пели, весь зал. Могучая песня Отечественной войны грянула сразу при появлении молодых с такой силой, что Иван и Ульяна на мгновение остановились...

Орлюк и Ульяна остановились перед небольшим столом. На столе, на расшитом шелком красном знамени лежал большой венок из колосьев, а посреди, в круге венка, книга — Конституция СССР. Хор умолк.

— Прошу повторять за мной, — тихо сказал генерал молодым и, повернувшись к столу, на мгновение застыл. — Перед лицом закона, — послышался в наступившей вдруг тишине голос генерала, — Союза Советских Социалистических Республик мы, Иван Демидович Орлюк и Ульяна Васильевна Рясна, изъявляем свою волю на совместную жизнь...

— Волю на совместную жизнь... — повторили молодые.

— Как муж и жена...

— Муж и жена, — сказали Иван и Ульяна.

— Основатели семьи и продолжатели рода своего, — говорил генерал Глазунов, — в исполнение закона жизни...

— Закона жизни, — повторили молодые, ощущая огромность своей роли на земле.

— ...Во имя блага нашего государства, бессмертия народа и личного блага.

— Бессмертия народа и личного блага, — сказали Иван и Ульяна, мысленно обращаясь к миру и своей совести (разрядка моя. — Б. А.).

Какими же художественными средствами можно воплотить ту высокую настроенность души, которая пронизывает и этот эпизод и весь сценарий и которая свойственна человеку в самые значительные, самые торжественные минуты его жизни? Как передать ощущение огромности своей роли на земле? «Простыми» словами? Мелким, бытовым правдоподобием? Нет! Кое-кто из критиков советовал мне «утеплить» образ генерала так называемым юморочком. Но ведь это опрокинуло бы весь замысел фильма, весь его художественный строй. Нет, мне не хотелось загрязнять этот образ бытовизмом, тем, что снижало и мельчило бы душевную чистоту, благородство и умный гнев, которыми наполнен он в сценарии.

<...>

Не могу понять людей, отрицающих живые традиции в жизни и в искусстве. Фильмы Довженко-Солнцевой продолжают, мне кажется, героико-романтическую традицию, которая имеет глубокие корни в русском искусстве. Недаром само название «Повесть пламенных лет» в чем-то напоминает нам «Повесть временных лет». От этой прекрасной животворной традиции нельзя отказываться ради ложно понятого новаторства. Ведь и в прошлом веке рядом с «точной и краткой» прозой Пушкина существовала буйная, многокрасочная проза Гоголя. Да и сам Гоголь пользовался различными художественными средствами: скажем, в «Мертвых душах», с одной стороны, и в «Тарасе Бульбе» — с другой. Традиция Гоголя, традиция «Тараса Бульбы» явно ощущается в творчестве Довженко, и упрекать его за это нелепо.

Но, говоря о преемственности традиций, которая связывает фильм Довженко — Солнцевой и с «Тарасом Бульбой», и, если углубиться еще дальше, со «Словом о полку Игореве», с былиной об Илье Муромце, нельзя в то же время не заметить и принципиально новаторского характера фильма. Ибо в наши дни, когда советский народ вплотную приступил к строительству коммунизма, искусство непременно должно быть наполнено дыханием большой мысли.

Я столько говорю именно об этих своих работах, ибо немного можно назвать произведений в современной кинематографии мира, которые были бы равны фильмам А. П. Довженко по страстности и глубине мысли, по философской значительности.

<...>

В моем современнике живет подлинное величие эпохи. Все бури века прошли через сердце его — широкое, благородное и мудрое — и след свой оставили, и если слышишь ты биение этого сердца сегодня, значит, цель твоя верна, дорога твоя прямая. И я вновь думаю о счастье творить в наше героическое время, созидать в искусстве образ гражданина, строителя и борца.

Андреев Б. Традиции и поиски // Искусство кино. — 1963. — № 7. — С. 11–13.