Как-то сидим с Рустамом Хамдамовым в его непроходимо заставленной квартире — мастерской (тогда еще на улице Неждановой), говорим о том, что принято называть искусством. В отличие от большинства коллег РХ не любит говорить о себе, зато мгновенно загорается, когда речь о том, что меняет привычную карту арт-истории. Рустам — один из самых блистательных собеседников, которых я встречала.
— Что для вас поставангард? Поставангард, постмодернизм — для вас существует разница? Кто эти художники?
За окнами вечер, на столе возникают закуски, вино.
Наконец РХ усаживается, активно пододвигая ко мне баклажанную икру и сыр.
— Есть формула. Поэт Ахматова говорит, что вся поэзия — это цитата. Когда смотришь сейчас на искусство, с данного времени, своего возраста и своего места, в конце века... понимаешь простую эту формулу: почти все мелодии спеты.
Голос у РХ сипловатый, негромкий, его не услышишь в комнате, где более трех человек.
— Чем же прикажете удивлять нас в XXI веке? Гении тоже будут цитатные?
— Очевидно, идет новое сочетание некоторых нот по отношению к бывшим сочетаниям. То есть всякий раз в новом семнадцатилетии, допустим, своя мелодия. Для меня постмодерн — это как раз самое точное сочетание из всего, что было, скажем, — традиция, но плюс немного продвинутое вперед или в сторону. Создание того, что еще может быть имитацией нового. Думаю, в искусстве такой же бег, как и в моде. Все -измы уже есть вне тебя, и приходится сочинять свой собственный -изм или смысл, чтобы попасть в мелодию. Короче, как у Ницше, вечное возвращение к главному — к традиции.
И преемственность этому миру может быть поддержана только на уровне вкуса или внутренней ориентации человека при большой внешней свободе.
Пытаюсь спорить, но в этот момент Хамдамов исчезает из комнаты. В соседнем помещении слышны шуршащие звуки, словно развертывают рулоны бумаги, затем — звонок телефона, гудков пять-шесть, прорвавшихся в трансляцию, чей-то знакомый мне полос, все же заставивший хозяина подойти.
...Редкостно одаренный, с шлейфом загадочности, манящей незавершенности, Хамдамов существует в сознании современников скорее как образ, миф, сотканный из отблесков виденною, чем реальная фигура... А ведь о нем написаны сотни статей, фрагменты его фильмов цитируются лучшими режиссерами мирового кинематографа, о «притягательности, которую нельзя объяснить» говорит Андрей Кончаловский. Скупой на похвалы коллегам, порой злоязычно точный (что часто не соответствует его истинному отношению к человеку), он боится внимания толпы, скрывается от репортеров, манкируя презентациями. Рустам Хамдамов — затворник. Неделями, месяцами не подходит к телефону, не появляется на людях, болезненно стараясь уйти в тень. Он может внезапно исчезнуть в чужом городе, застрять у стойки паба с первым попавшимся собеседником и остаться ночевать в его доме. А в этот вечер его будут искать, ждать, так как именно ради него собрались гости в выставочном зале или на кинопросмотре, чтобы выразить ему свое восхищение. Его обожатели и поклонники следуют за ним повсюду, неистовые, верные до гроба. А он так и не появится. Он заставит волноваться самых близких друзей и почитателей, вообразивших, что с ним случилось нечто трагическое. Как объяснить им, что сегодняшний герой на какое-то время выпал из своей пьесы, из главной роли, что ему надо спрятаться, потеряться в «публичном одиночестве», лишь бы не быть обнаруженному теми, кого предал в этот вечер. ‹…›
...И снова, как два года назад, сижу в полуподвале РХ. Ранняя талая весна 1997 пода. На сей раз весь интерьер: творческая мастерская, кухня, офис — совмещены в еще более ужасающей тесноте. В воздухе — запах плова, испеченных пирожков. Нынче здесь хозяйничают его друг Давид Саркисян, известный кинодокументалист, возглавивший год назад Музей архитектуры, и любимая племянница Рустама Камилла, ставшая одной из его моделей.
После трапезы остаемся вдвоем. Телефон трещит регулярно, настойчиво, но хозяин не подходит. Звонки отслеживаются: все приспособлено к тому, чтобы отвечать было необязательно. Номер домогающегося не только отпечатывается на ленте, но и громко оглашается. Посреди нашего разговора в квартиру врываются представители некой продвинутой фирмы, жаждущие что-то хамдамовское заказать или купить, их сменяют элегантные дамы-меценатки. Эти посетители быстро исчезают, их легко отличишь от тех, с кем действительно связан художник Хамдамов. В близком круге — итальянский сценарист Тонино Гуэрра (фильмы Феллини, Антониони, Пазолини), много писавший о Рустаме, его русская жена и бессменный переводчик Лора, Рената Литвинова, Кира Муратова, Павел Каплевич, Алла Демидова, Петр Шепотинник и Ася Колодижная, а еще Григорий Цейтлин, который приютил Хамдамова в этой мастерской (неужто РХ, много десятилетий существующий в нашем искусстве, не заслужил хотя бы собственной однокомнатной квартиры?), англичанин Майкл, живущий в Литве, Ариэла Сэв. Познакомилась я и с сыном Рустама Даней, удивительной прелести юношей, живущим в Париже. В ту пору он подрабатывал на художественных экспозициях, а порой по ночам помогал на Парижских автосалонах.
— Откуда такое название, «Анна Карамазофф»?
— Не люблю название. Очевидно, что оно уже не в мелодии нашего семилетия. С удовольствием бы его изменил. Ну а название... Помните, в «Далеких берегах» у Набокова. В массачусетском колледже студентка добротно одета... фланелевая юбка, английские башмаки и тут же глупый вопрос: «Мистер Набоков, к следующему семинару мне готовить роман „Анна Карамазофф“?» Студентка выставила абсолютно постмодернистскую формулу (очевидно, объединив в одно «Анну Каренину» и «Братьев Карамазовых»). В фильме у меня нет своих текстов. Идет бесконечное вырывание их из Толстого, Зайцева, писем Цветаевой... и даже Ираклия Квирикадэе. Поэтому «Анна Карамазофф» как самоирония — реплика в сторону. Ошибка, что сделала набоковская студентка.
— Что это вам дает? Род мистификации или отчуждение от собственного я?
— Да. Это и отчуждение, к примеру, соприкосновение с «наивом». Он всегда присутствует у больших художников, возьмем Шагала или Параджанова. Отход к «чудесному примитиву», который находится под контролем у художника, опять пример — Пазолини дает отличную неуязвимость и свободу. Как чудесно пользуется этим методом «наив» Кира Муратова, взяв людей с улицы с их провинциальной речью, и актеров, выученных в драме.
— И все же, почему фильм не был окончен?
РХ сразу скучнеет, похоже, вопрос ему изрядно поднадоел.
— Съемки затянулись, страна распадалась, не было возможности, Жанна Моро сердилась. Нас купил французский продюсер. Здесь вспомнишь Шопенгауэра: «Продолжение наших недостатков — наши достоинства. И наоборот». На фильм имеет права Сильберман, а негатив весь на складе «Мосфильма». Как это все соединится и когда — может определить лишь закон, который, возможно, будет принят. Кончилась страна, исчерпала себя, и Сильберман, как личность из «постмодерна», съел фильм. Постмодерн предполагает такие фигуры. Процитирую теоретика постмодернизма А. Дугина: «Удачливым в постмодерне, как и в политике, является тот, кто тоньше надует и злее посмеется». Но, конечно же, я шучу.
Я киваю. История банальная, если бы роковые совпадения, преследующие создателя, не были столь закономерны. Его «что-то не получилось» расшифровывается легко. Фильм «Анна...» был оставлен у владельца, французского продюсера Сильбермана (умер недавно в возрасте 93 лет), как залог за неуплаченный долг. Он так и не был заплачен, фильм стал пленником. Собственником «Анны Карамазофф» оказалась немецкая компания, которая прервала съемки в Париже, потребовав немедленной выплаты перерасходов за уже отснятые сцены. Это было в начале 90-х. С тех пор вот уже более 13 лет не счесть попыток спасти картину, отыскать других спонсоров, выкупив уже созданное. Рухнули и планы расчленить картину на многосерийный телефильм или смонтировать уже существующие эпизоды, придав ленте завершенность. И все же рисковые попытки возобновляются, поток почитателей творчества РХ, к счастью, не иссякает.
Судьба была к Хамдамову на редкость несправедлива, преследовала его творения, как бы отыскивая каждый поворот его творческой биографии. По небрежности был утрачен негатив фильма «В горах мое сердце» (1967). Следующая лента «Нечаянные радости» (1972-1974) уничтожена по решению Госкино, исчезли даже копии. Многие годы после этого Хамдамов существует в стране как внутренний эмигрант, имя которого стирают, как его негативы. Елена Соловей, Наталья Лебле, открытые им ‹…›
Перечень картин — все было полностью готово. Ожидание затягивалось, РХ по-прежнему уверял, что слайды выслали, они уже едут. Через месяц инициатива издательства и редактора начала гаснуть, отпущенные на проект (довольно солидные) деньги не были вообще востребованы. Можно ли себе представить такое сегодня? А? Чтоб деньги — да не взяли? ‹…›
С первого же дебютного фильма «В горах мое сердце» все, что экспериментально делал Хамдамов в кино, становилось предметом изучения, цитировалось в учебниках и многих лентах мастеров. Фильм «В горах...», сделанный третьекурсником, демонстрирует поразительную верность РХ своим мотивам, которая сохранится в течение всей жизни и надолго определит музыкальную партитуру художника. Киноимпровизация на тему рассказа Сарояна вместила в себя и хамдамовских барышень в матросках на двух велосипедах, и черно-белые клавиши костюмов влюбленной пары (она — в белой блузе и черной юбке, он — в темной рубашке и белых брюках), взмывающих вверх с мостовой птиц, одинокую фигуру музыканта с трубой. Явственно обозначилось и переплетение мотивов узбекской сказки и русского романса. Когда Хамдамов поставил венский стул и рояль посреди булыжной мостовой, он стал, по мнению критики, одной из самых выдающихся вех современного кинематографа. Сохранилось и отношение РХ к деньгам. «А когда он получит деньги?» — спрашивает мальчик в фильме. «Никогда, — отвечает женщина, — нельзя быть великим и брать за это деньги». «Мой отец пишет стихи, — заявляет мальчик, — он — один из величайших неизвестных поэтов мира». Сохранился и этот дар Хамдамова производить продукт синтетического искусства. В его ленте сосуществуют сценарист, режиссер, художник, его фильмы отчетливо авторские... Сохранилось и это стремление (несмотря на присутствие литературной основы) всегда предпочитать литературному тексту яркую изобразительность. Через несколько лет входят в моду его акварели и рисунки, Европа узнает Хамдамова и как художника. Редкие выставки его картин, прошедшие, как уже говорилось, в Москве, в Париже, оставляют следы в обзорах ТВ, в гламурных журналах, итоговых статьях газет. Расходясь по всему миру, рисунки попадают в руки коллекционеров и ценителей искусства. Мнение классиков кинематографа и крупных дизайнеров служит дополнительным пиаром для имиджа Хамдамова. Так, итальянский кинорежиссер Лукино Висконти, однажды увидев акварели российского мастера, декорирует ими стены своего дома. Тонино Гyэppa вспомнит впоследствии: «Когда я возвращался из Москвы в то далекое время моих первых приездов, у меня с собой всегда были драгоценные рисунки Рустама Хамдамова. Я вез их, и Висконти, и Феллини, и Антониони, и они восхищались вместе со мной этим электризующим умением, всегда укрощенным грацией и чувственной полнотой, которой умеет напоить все свои работы Рустам».
Хамдамов работает много: эскизы костюмов, оформление ресторанов, заказы от модных фирм одежды, обуви, шляп. Это разнообразие увлечений сродни природной щедрости РХ. Не понимая тех, кто трясется над каждой картиной, он раздает созданное, одаривая почти каждого гостя, попавшего к нему