В окружающем мире и в его, Сталина, сознании как бы не существовало ничего, что не могло бы стать важным.
Милован Джилас, «Беседы со Сталиным».
Из известных нам фотодокументов, в которых зафиксирована звучащая речь Сталина, первый по времени — это синхронная киносъемка его выступления в Колонном зале Дома Союзов 14 мая 1935 года, на торжественном заседании, посвященном пуску первой очереди московского метро [1].
Подобного рода хроникальные сюжеты образуют возникший в кинодокументалистике середины 30-х годов особый жанр «встреч вождя с народом» — прямое отражение того культа, который уже вполне определился и в постановке официальных ритуалов, и в массовом сознании [2]. Данный сюжет — в этом отношении один из первых и наиболее выразительных.
Съемки в Колонном зале, которые велись группой операторов с разных точек, запечатлели обстановку и атмосферу происходившего действа [3]. Сцена обильно и безвкусно декорирована, в центре ее — бюст Ленина, лозунг «Да здравствует ВКП(б)!» и девиз: «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять (Сталин)». Два ряда мест в президиуме тесно заполнены. По левую руку Сталина — Молотов и Орджоникидзе, по правую — Ворошилов и «герой дня», главный куратор Метростроя Каганович (чье имя уже присвоено Московскому метрополитену). Здесь же Хрущев и председательствующий Булганин. Кадры президиума перебиваются титром: «Слово для предложения имеет товарищ Сталин», после которого включается фонограмма, доносящая до нас неистовые овации всего зала и крики: «Ура! Ура! Ура!».
Сталин на трибуне. Дождавшись тишины, он начинает говорить. Непринужденность, с которой он держался в президиуме, весело глядя в зал и переговариваясь с соседями, — не менее отчетливо чувствуется в его речи. Манера его обращения к собравшимся действует по-особому подкупающе, вызывая в зале шумы неудержимого восторга. Сталин говорит неофициально, он говорит простецки-доверительно, он говорит на редкость раскованно.
Важно заметить, что ни одно из его последующих публичных выступлений, записанных в звуке, не производит такого впечатления полнейшей свободы и непринужденности [4].
На этот счет есть объяснение:
14 мая 1935 года Сталин не знал, что операторы, наставившие на него свои камеры, не просто ведут киносъемку, но и записывают звук. Синхронная съемка в Колонном зале велась по негласному указанию Б. З. Шумяцкого, возглавлявшего советскую кинематографию (об этом рассказал мне в 1973 году М. Ю. Блейман. В 30-е годы он принадлежал к кругу ленинградских кинематографистов, которым благоволил Шумяцкий, — и мог знать эту историю если не из уст самого начальника ГУКФ, то, вполне возможно, от его тогдашнего любимца Фридриха Эрмлера).
До того времени звукозапись сталинских речей была фактически запрещена. Сталин не допускал, чтобы его голос, отделившись от него, мог зазвучать где-то далеко за пределами кремлевских кабинетов или залов заседаний. Он не мог не сознавать себя плохим публичным оратором (в сравнении с Троцким и Луначарским, Зиновьевым и Кировым — и не только с ними). Его, конечно же, тяготили и бедность собственного голоса — слабого, глухого, монотонного, — и непреодолимость его грузинского акцента, и недостаточность ораторского темперамента. Всё это явно противоречило образу (сегодня мы сказали бы — «имиджу») Вождя [5]. Стоит напомнить, что после 1922 года, став генсеком партии, он позаботился создать себе своего рода клаку, которая на съездах и пленумах обеспечивала его выступления овациями и подобающими возгласами [6]. Ему еще предстояло превратить свои слабости в элементы личного стиля — стиля речевого поведения, основанного на многозначительной скупости внешнего рисунка. «Имидж» Вождя вырабатывался и выверялся постепенно.
Борис Захарович Шумяцкий был искушенным сталинским царедворцем и опытным мастером интриги. Давно знавший генсека, вхожий к нему и умело пользовавшийся его доверием, он точно учитывал степень риска, но не менее точно рассчитал момент для своей инициативы со звукозаписью.
И когда, на очередном субботнем просмотре в Кремле, Сталину и членам Политбюро была показана хроника недавнего торжественного заседания — произошло (согласно пересказу М. Ю. Блеймана) следующее. Сталин, пришедший в ярость, обратился к Шумяцкому:
«Кто разрешил звукозапись?» — «Я, товарищ Сталин». — «Запись немедленно уничтожить!» — «Я готов выполнить ваше указание при одном условии». — «При каком условии?!» — «При условии, что на этот счет будет принято специальное решение Политбюро». — «Почему?!» — «Потому что эта звуковая съемка является историческим документом огромной ценности!» — Этот аргумент Шумяцкого, как будто неожиданно для Сталина, оказался поддержан членами Политбюро, которые возразили против уничтожения фонограммы. И Сталин уступил — как видно, найдя для этого необходимые основания.
Можно догадываться: он сообразил, что уже обладает харизмой, достаточной для того, чтобы его бедный голос (в минуту откровенности он, наверное, сказал бы: «бедняцкий голос») мог зазвучать во всеуслышание.
Вспомним, что в это время — весной 1935-го — уже определился, уже внедрился в массовое сознание, уже был окружен поклонением тот образ «гениального вождя народов», который на протяжении десятилетия формировался его сталинской режиссурой.
Именно в это время — весной 1935-го — он вслух рассуждал о необходимости придать своему единовластию сияние личного культа. Свидетельство этого мы находим в дневнике Марии Сванидзе, его свойственницы (вскоре репрессированной). 29 апреля: «Он как-то сказал об овациях, устраиваемых ему, — народу нужен царь, т. е. человек, которому они могут поклоняться и во имя которого жить и работать» [7]. 9 мая: «Когда мы обсуждали поездку в метро и восторг толпы, энтузиазм, И. опять высказал мысль о фетишизме народной психики, о стремлении иметь царя» [8].
Эту роль — роль мудрого и милостивого царя-отца — он успешно сыграл 14 мая, выйдя на трибуну Колонного зала. Его актерский успех в полной мере засвидетельствован синхронной съемкой — надо не только воздать должное инициативе Шумяцкого, но и согласиться с ним: перед нами действительно «исторический документ огромной ценности» (в чем мы еще убедимся).
Следует, однако, приглядеться к содержанию и тексту сталинской речи. Стенограмма ее, выправленная и снабженная соответствующими триумфальными ремарками, была на другой день, 15 мая, опубликована в «Правде». Этот газетный текст, спустя много лет, был использован Анатолием Рыбаковым в его романе «Тридцать пятый и другие годы» [9].
В 14-ом томе «Сочинений» И. В. Сталина (составлявшемся еще при его жизни), куда вошли текст 1935 года, — текст речи, произнесенной в Колонном зале, отсутствует. Другие речи в томе представлены — этой речи там нет [10]. Возникает предположение, что при составлении 14-го тома эта речь не была сочтена достаточно актуальной для того, чтобы вновь публиковать ее полумиллионным тиражом.
И действительно: в ней отсутствует одна важная особенность, свойственная едва ли не всем опубликованным сталинским речам. В ней нет ни одной афористической фразы, рассчитанной на дальнейшее многократное повторение, ни одного выражения, назначенного быть «крылатым».
Это — исключение из обычного правила, о котором новейший биограф пишет: «Он тщательно готовился к своим редким выступлениям. Товстухе, а затем Поскребышеву поручалось к каждому выступлению подобрать дюжину интересных цитат из произведений основоположников научного социализма, художественной литературы, фольклора» [11]. Нужно напомнить, что Сталин весьма заботился не только о выразительных цитатах, но и о создании собственных афоризмов, надлежащих для широкого восторженного цитирования. Мы находим их и в речах 35-го года. Как, например: «...из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры» [12]. Это сказано 4 мая. Или знаменитое: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» [13]. Это сказано 17 ноября.
14 мая он не изрек ни одной обобщающей формулировки подобного рода. Он говорил, не имея заранее подготовленного письменного текста собственной речи, а содержание ее как будто сводилось к оглашению двух «поправок» — или добавлений — к награждению строителей московского метро:
«...Я имею две поправки, продиктованные теми товарищами, которые сидят вот здесь. Дело сводится к следующему. Партия и правительство наградили за успешное строительство Московского метрополитена одних — орденом Ленина, других — орденом Красной Звезды, третьих — орденом Трудового Красного Знамени, четвертых — грамотой Центрального Исполнительного Комитета Советов.
Но вот вопрос: а как быть с остальными, как быть с теми товарищами, которые работали не хуже, чем награжденные, которые клали свой труд, свое умение, свои силы наравне с ними? Одни из вас как будто рады, а другие недоумевают. Что же делать? Вот вопрос.
Так вот, эту ошибку партии и правительства мы хотим поправить перед всем честным миром. Я не любитель говорить большие речи, поэтому разрешите зачитать поправки.
Первая поправка: за успешную работу по строительству московского метрополитена объявить от имени Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза ССР благодарность ударникам, ударницам и всему коллективу инженеров, техников, рабочих и работниц Метростроя.
Сегодня же надо провести поправку о том, что объявляем благодарность всем работникам Метростроя. Вы мне не аплодируйте: это решение всех товарищей.
И вторая поправка — я прямо читаю: за особые заслуги в деле мобилизации славных комсомольцев и комсомолок на успешное строительство московского метрополитена, — наградить орденом Ленина московскую организацию комсомола.
Эту поправку тоже надо сегодня провести и завтра опубликовать. Может быть, товарищи, этого мало, но лучшего мы придумать не сумели. Если что-нибудь еще можно сделать, то вы подскажите» [14].
Такова опубликованная запись сталинской речи, воспроизведенная здесь без ремарок, указывающих на восторженную реакцию слушателей. Как видим, эта речь в Колонном зале представляла собой, по сути, режиссерское вмешательство в порядок происходившего празднования (кстати сказать: не исключено, что именно это выступление Сталина вдохновило Василия Лебедева-Кумача на написание действительно крылатых слов: «За столом никто у нас не лишний, по заслугам каждый награжден» — в тексте знаменитейшей песни И. О. Дунаевского, спустя год впервые прозвучавшей в фильме Г. В. Александрова «Цирк». (Нелишне заметить, что следующей после «Цирка» режиссерской работой Г. В. Александрова стал документальный фильм, основанный на синхронной съемке говорящего Сталина, — «Доклад товарища Сталина о проекте Конституции СССР на Чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов».))
Такое демонстративное вмешательство Сталин, как видно, счел необходимым. И здесь мы обратимся к событию, происходившему четырьмя месяцами ранее.
11 января 1935 года в Москве, в Большом театре, состоялось торжественное заседание, посвященное 15-летию советской кинематографии. Ход заседания, представленный в газетном отчете, выглядел следующим образом.
«В восьмом часу вечера, встреченные аплодисментами, проходят к столу президиума тт. Стецкий, Енукидзе, Бубнов, Межлаук, Шумяцкий. Вступительным словом тов. Стецкий открывает торжественное заседание. Тов. Пудовкин предлагает избрать почетный президиум. Когда он называет имя товарища Сталина, весь зал встает и устраивает длительную овацию. В почетный президиум избираются Политбюро Центрального Комитета ВКП(б) и тов. Жданов. В состав делового президиума из 77 человек избираются представители партии, правительства, профессиональных союзов, комсомола и виднейшие, всему Союзу известные деятели литературы и искусства. Тов. Енукидзе от имени правительства СССР приветствует работников киноискусства и оглашает список награжденных. Зал дружными аплодисментами встречает имена любимых режиссеров.
<>
На приветствия отвечают тт. Эйзенштейн, Эрмлер, Гардин, Васильев,
<>
Шенгелая, Довженко, Пудовкин.
Начальник Главного управления кинофотопромышленности при Совнаркоме СССР тов. Шумяцкий в своем выступлении выразил горячие чувства радости и подъема, охватившие армию советских киноработников, которые празднуют свое пятнадцатилетие в дружной и товарищеской атмосфере. После торжественного заседания делегации артистов Московского Художественного, Большого академического, Еврейского театров, цирка и эстрады выступили с театрализованными приветствиями» [15].
Этот газетный отчет оказался для нас незаменимым документальным источником. Имеющаяся кинодокументация юбилейного заседания — неполноценна. В зале Большого театра, само собой разумеется, работали операторы кинохроники, призванные запечатлеть весь ход торжества (Шумяцкий не мог не позаботиться об этом). Но отснятый материал сохранился лишь частью — той частью, которая вошла в документальный фильм (точнее, специальный выпуск кинохроники) «Советской кинематографии — 15 лет» [16].
Эпизод этого фильма, посвященный празднованию в Большом театре, — очевидный результат тщательного монтажа. Репортажные съемки людей, собравшихся в зале, перемежаются явно вставленными кадрами, снятыми в других местах и в другое время: таковы, например, крупные планы Вертова, Пудовкина, Эйзенштейна [17]. Эпизод завершается немотивированным крупным планом Сталина, снятым, скорее всего, в каком-нибудь кремлевском интерьере при хорошо поставленном портретном освещении. Главная же особенность всего этого эпизода — то, что ни в одном кадре не показана сцена Большого театра. Всё, о чем повествует газетный отчет, осталось за кадром.
Такое «ограничение материала» может быть объяснено лишь одной причиной: резонами вышестоящей цензуры. Дело, разумеется, не в том, что происходило на сцене, а в том, кто на ней находился. Как известно, все упомянутые в газетном отчете представители партийного и государственного руководства, занявшие места в президиуме, были впоследствии репрессированы и уничтожены — раньше или позже. Однако тогда, в первые месяцы 1935 года, когда готовился фильм «Советской кинематографии — 15 лет», еще не шло дело ни о Стецком, ни о Бубнове, ни о Межлауке, ни о Шумяцком. Но безусловному «изъятию» уже подлежала одна фигура, один заметный персонаж праздничного действа: то был секретарь Президиума ЦИК СССР Авель Сафронович Енукидзе. Еще исполнявший свои формальные обязанности, он уже был обречен на сталинскую опалу и на дальнейший уход в небытие [18]. Предрешенность судьбы Енукидзе и была, по-видимому, реальной причиной, по которой сюжет того памятного заседания не имеет непосредственных следов на сохранившейся кинопленке.
Вернемся к газетному отчету:
«Тов. Енукидзе от имени правительства СССР приветствует работников киноискусства и оглашает список награжденных». В ходе этого торжественного акта произошло нечто, особенно запомнившееся всем, кто находился тогда в Большом театре. Опубликованные свидетельства об этом мы находим в дневнике Александра Афиногенова19, в воспоминаниях Л. З. Трауберга, В. З. Швейцера, С. И. Юткевича.
Но сначала обратим внимание на один из сохранившихся хроникальных кинокадров, снятых в зале Большого театра перед началом заседания и репрезентирующих праздничное настроение аудитории. В кадре — сидящие в креслах партера Сергей Юткевич и Георгий Васильев. Рядом с веселой игрой улыбки одного из создателей «Чапаева» бросается в глаза подавленно-меланхоличное выражение неподвижного лица Юткевича.
В его воспоминаниях, изданных посмертно, читаем: «За два дня до торжеств <...> мне ночью (а тогда работали по ночам, так как Хозяин засиживался поздно и вызывал в любое время ответственных товарищей) позвонил Шумяцкий и пригласил срочно на квартиру в Дом Правительства, тот самый, который после описал Ю. Трифонов в повести "Дом на набережной". Там он ошарашил меня сообщением, что, хотя я и заслужил награду, он не представил меня к ордену — так же, как и другого Сергея (то есть Эйзенштейна), — за проявленное нами своеволие. Не помню уже, вероятно, он так впрямую не выразился, а сформулировал нашу вину в иных словах — вроде недисциплинированности. Я был настолько поражен как самим фактом, так и откровенным цинизмом "руководителя", что ретировался, не пытаясь возражать или оспаривать» [20]. И дальше: «Все-таки нас с Эйзенштейном посадили за стол президиума» [21].
Итак, Авель Енукидзе читает список, составленный по представлению Шумяцкого и, видимо, одобренный Сталиным. Орденов Ленина удостоились: сам Шумяцкий, управляющий Фотохимическим трестом Груз, конструктор кинотехники Тагери режиссеры: Пудовкин, Эрмлер, Георгий Васильев, Сергей Васильев, Довженко, Чиаурели, Козинцев, Трауберг. Орденом Трудового Красного Знамени награждены четырнадцать работников кинопроизводства и ответственных администраторов. Орденом Красной Звезды — Дзига Вертов, Иван Кавалеридзе, Амо Бек-Назаров, Яков Блиох, Григорий Александров.
Далее следует список кинематографистов, отмеченных почетными званиями, — его открывают имена новых народных артистов РСФСР Владимира Гардина и Бориса Бабочкина.
О том, какова была реакция собравшихся в зале, — воспоминания сценариста Владимира Швейцера (впервые опубликованные в 1965 году):
«Прошумели аплодисменты в честь Пудовкина и двадцати девяти других, получивших ордена. В зале сдержанный шорох: в списке не упомянуто имя Эйзенштейна. Что это — забывчивость, опала?»
И дальше:
«Со сцены оглашается другой список.. Среди заслуженных деятелей искусств РСФСР произносится наконец имя Эйзенштейна. И тогда в Большом театре проносится буря. Несколько минут гремит овация Эйзенштейну. Люди в ложах, в партере встают. Пудовкин стремительно повернулся, словно весь вытянулся в сторону Эйзенштейна и аплодирует человеку, без которого нет истории нашего кино...» [22]. Вспоминает Л. З. Трауберг:
«Юбилейный вечер в январе 1935 года. Щедрые награждения, ордена режиссерам. Только не Эйзенштейну. Порыв студеного ветра перехватил дыхание у тысячи людей, сидевших в зале Большого театра. Я держал руку соседа Эйзенштейна в своей руке, рука его стала ледяной» [23].
Из позднейших воспоминаний Трауберга:
«Когда Эйзенштейну не дали ордена, <...> мы все заглохли, мы ничего не понимали. Но потом, когда сообщили, что Эйзенштейну дали звание, зал взревел от оваций» (Пера Моисеевна Аташева — она находилась в зале — вспоминала об этом несколько иначе: Эйзенштейн, сидя в президиуме и слушая список награжденных, начал поглаживать себе лицо указательным и средним пальцами, расположенными по обе стороны носа. (То был понятный для самых близких людей жест, констатировавший — скажем так — некоторую неприличную и унизительную проделку.) Выступая сразу после этого первым из кинематографистов — с благодарственной речью, Эйзенштейн выглядел невозмутимым) [24].
Итак, разные свидетели происшедшего сходятся в одном: тревожное недоумение людей, собравшихся в зале, разрядилось общей радостью и триумфальной овацией в честь Эйзенштейна. Эта стихийная овация подтверждала его авторитет (по сегодняшнему говоря, его высокий рейтинг) вопреки тому ранжиру, что был предъявлен официальным списком наград и почестей.
Один из мемуаристов — В. З. Швейцер — говорит о неизбежном «эффекте», который должна была произвести эта демонстративная овация. По его рассказу, через несколько минут Эйзенштейн был приглашен в правительственную аванложу: к Сталину.
« — Вы не забыты, — хмуро сказали ему с некоторым акцентом, — награды придут... после новых ваших работ...» [25].
Описываемый факт не имеет, однако, ни одного подтверждения. Видимо, в воспоминаниях Швейцера, написанных по прошествии многих лет, проявилась аберрация памяти, усиленная драматургическим воображением, породившим и эффектную картину появления Сталина в правительственной ложе, и эпизод его встречи с Эйзенштейном. В действительности было не так.
Если судить по официально апробированным данным, Сталин вообще не присутствовал на том заседании. О его присутствии в Большом театре не говорится ни в газетном отчете, уже приведенном, ни в приложенной к 14-му тому «Сочинений» биографической хронике, где регистрированы многочисленные сталинские «присутствия» и «участия» 1935 года.
Есть всё же основания полагать, что вечером 11-го января Сталин был в Большом театре — так сказать, негласно. Об этом рассказал один из старейших советских кинооператоров А. Н. Кольцатый:
«Авель Енукидзе читал список награжденных на сцене Большого театра. Я сидел во втором ряду со своей группой. И вдруг весь театр повернулся в правую сторону. Я тоже посмотрел в ложу бенуара, которая была совсем близко от меня, над оркестровой ямой. Вошел Буденный, сел у барьера ложи, следом за ним вышел Сталин и как бы спрятался за его спиной. Так я близко, более-менее, увидел Сталина. Волосы торчком, лицо изрыто оспой» [26]. Это кажется весьма вероятным: Сталин решил приехать в Большой театр вне какого-либо официального ритуала, но просто как заинтересованный зритель, предпочитающий остаться незамеченным [27] (вот так он многократно заезжал во МХАТ на «Дни Турбиных»), — или как полагается главному режиссеру, наблюдающему спектакль своего театра из-за кулис (вот так, по некоторым свидетельствам, он в 1938 году потаенно присутствовал на процессе Бухарина-Рыкова) [28].
Рассказ А. Н. Кольцатого представляется достоверным. А если он еще и точен во всех деталях, то тогда им подразумевается острая ситуация: приехав в Большой театр, Сталин почти сразу оказался зрителем «инцидента с Эйзенштейном».
Впрочем — даже если (бы) он и не был в Большом театре, он не мог не узнать о происшедшем «инциденте», об этой стихийной овации, и не мог не реагировать вполне определенно. Можно утверждать, что он был шокирован и раздосадован.
С одной стороны, ему опять — уже который раз — пришлось столкнуться с проблемой Эйзенштейна, никак не находившей окончательного ясного решения: как быть с этим режиссером, чего от него ждать, как с ним поступать? Вопрос об Эйзенштейне уже не раз обсуждался на Политбюро. Сталин помнил, как Шумяцкий докладывал ему о затянувшемся заграничном путешествии эйзенштейновской группы — дело пахло «невозвращенством», — о самовольной работе Эйзенштейна в Мексике... Он помнил и о ходатайствах Эптона Синклера, и о своей ответной телеграмме Синклеру, отправленной в ноябре 1931-го:
«..Эйзенштейн лишился доверия своих товарищей в Советском Союзе точка его считают дезертиром порвавшим со своей страной точка боюсь всякий интерес к нему здесь скоро пропадет точка весьма сожалею но все считают что это именно так точка...» (обратный перевод с английского текста: «Eisenstein loose his comrades confidence in Soviet Union stop he is thought to be deserter who broke off with his own country stop am afraid the people here would have no interest in him soon stop am very sorry but all assert it is the fact stop») [29].
Потом Эйзенштейн вернулся, и вернулся не с повинной головой, и был предоставлен строгому попечению Шумяцкого, и не поставил ни одной новой картины, — и вот теперь оказывается, что советские кинематографисты аплодируют этому режиссеру, неизвестно чем занимающемуся, как своему любимцу!
(Дав еще некоторую волю драматургическому воображению, можно представить зловеще-укоризненный монолог Сталина, обращенный к Шумяцкому, с сакраментальным вопросом: «Выходит, что товарищ Сталин ошибся?»)
А с другой стороны, дело тут было не только в непредсказуемой персоне Эйзенштейна. Режиссерское сознание и режиссерский инстинкт Сталина были шокированы непорядком, проявившимся в самом факте стихийных, самостийных, нарушающих субординацию, аплодисментов.
Известно, что к аплодисментам — к их количеству, качеству и, главное, к их направленности — Сталин издавна был чрезвычайно внимателен. Он умел извлекать из аплодисментов необходимые для него выводы. Он помнил ту грандиозную овацию, которая в апреле 1923-го, на XII съезде партии, была адресована Троцкому — а для него, Сталина, прозвучала как грозный сигнал тревоги [30]. Он помнил и ту восторженную овацию, которая в феврале 1934-го, на XVII съезде, сопровождала выступление Кирова — а для него, Сталина, полностью подтвердила опасения за собственную власть [31]. Он помнил и о той, совсем недавней — август 1934-го — овации, которой делегаты и гости Первого съезда советских писателей наградили Бухарина. (Сам же Бухарин сказал, что эти писательские аплодисменты для него равносильны подписанию смертного приговора) [32].
Такого рода несообразные аплодисменты каждый раз ставили генсека, утверждавшегося в абсолютной личной власти, перед вопросом: как быть? С одной стороны — как быть с человеком, которому так аплодируют? С другой стороны — как быть с теми, кто так аплодирует?
Разумеется, в инциденте с Эйзенштейном Сталин не мог усмотреть ничего такого, что сигнализировало бы непосредственную угрозу его власти и его престижу. Разумеется, прославленный кинорежиссер был фигурой иного ряда, нежели «второй человек партии» Киров, и работники кино, собравшиеся в Большом театре, не представляли для вождя той потенциальной опасности, что таилась в делегатах XVII партийного съезда.
И тем не менее — из происшедшего должны были быть извлечены политические выводы принципиального характера. В любом случае несообразные аплодисменты были таким «физическим действием», которое заведомо свидетельствовало если не об инакомыслии, то о некоем инакочувствии, — и это уже было недопустимо. В 1935-м году Сталин был озабочен тем, чтобы коренным образом устранить саму возможность подобных проявлений инакомыслия и инакочувствия: в массах вообще, и уж непременно — в тех «замкнутых массах» (термин Элиаса Канетти), которые составляли аудиторию репрезентативных собраний .
Насаждать и утверждать всеохватывающее единодушие подчинения — такова была сверхзадача разнообразных режиссерских акций Сталина. И если в 1921 году Ленин, согласно свидетельствам, предупреждал: «Этот повар будет готовить только острые блюда» [33], — то впоследствии данная характеристика уже получила необходимое дополнение в словах Бухарина, который назвал Сталина гениальным дозировщиком [34]. Это определение подтвердили 30-е годы.
На пути к своей цели верховный режиссер полностью овладел искусством контрастных воздействий, сочетая политические расправы и постановку праздничных действ, цепенящий людей террор и широкие жесты показательных благодеяний, насилие и обольщение, «кнут» и «пряник» [35].
13 мая 1935 года были приняты секретные решения ЦК ВКП(б), среди которых — решение создать Особую комиссию безопасности Политбюро «для руководства ликвидацией врагов народа» (ее состав: Сталин, Жданов, Ежов, Шкирятов, Маленков и Вышинский) [36]. На следующий день, 14 мая, Сталин вышел на сцену Колонного зала Дома Союзов, под свет Юпитеров, чтобы — очередной раз — предстать в роли великодушного и заботливого отца-благодетеля. Мы возвращаемся к его речи на заседании, посвященном открытию московского метро.
Можно вполне оценить смысл этой речи как целенаправленной режиссерской выходки, если обратиться не к отредактированному тексту газетной публикации, но к фонограмме синхронной киносъемки. Вот важнейшая, с нашей точки зрения, часть этой сталинской речи (в записи, сделанной непосредственно с экрана):
— Дело только в следующем. Партия и правительство наградили за успешное строительство Московского метрополитена одних — орденом Ленина, других — орденом Красной Звезды, третьих — орденом Трудового Красного Знамени, четвертых — грамотами Центрального Исполнительного Комитета Советов СССР. Но вот вопрос: а как быть с остальными? (Пауза, гул в зале.) Как быть с остальными товарищами — которые работали не хуже, чем награжденные, которые по мере сил клали свою кровь, труд, усилия наравне с остальными? (Говорит веско, с расстановкой.) Как — быть — с ними? — вот вопрос! Мы вот из президиума глядим на вас — рожи не у всех одинаковые. (Смех, бурные аплодисменты; Сталин правой рукой потирает себе щеку.) Одни из вас как будто рады, другие недоумевают: что же это, сволочи, обошли? (Хохот, бурные аплодисменты; он опять потирает щеку.) Так вот эту ошибку партии и правительства мы хотим поправить перед честным миром. Чтобы не плодить речей — я не охотник больших речей... [нрзб] — разрешите зачитать поправки.
(Сталин читает «поправки» — об объявлении благодарности Совнаркома и ЦИК СССР всем строителям метро и о награждении московской организации ВЛКСМ орденом Ленина. Следуют ответные бурные аплодисменты. Всё это завершается долго не смолкающей овацией и криками «Ура!», «Да здравствует товарищ Сталин!»)
Итак, Сталин прибегнул к простому психологическому приему: чтобы устранить эффект неравенства и его нежелательные последствия, он, так сказать, явил добавочную милость и одарил похвалой всех виновников и участников торжества. Тем самым он подтвердил и свою безраздельную прерогативу — право указывать на любые «ошибки», даже на «ошибки партии и правительства», и исправлять их. Это указание подействовало с особой, неотразимой внушительностью еще и потому, что вождь предстал перед аудиторией Колонного зала в простецком, нимало не возвышенном обличье «слуги народа». Режиссерское вмешательство оказалось безошибочным: единодушие радостной реакции было обеспечено наверняка.
И тут нельзя не заметить: слова, сказанные Сталиным непосредственно от себя, дабы мотивировать дополнения к наградам, вполне отчетливо напоминают нам об известном эпизоде январского праздника кинематографистов: «Одни из вас как будто рады, а другие недоумевают: что же это, сволочи, обошли?» Похоже, что здесь, в Колонном зале, Сталин отыграл свою режиссерскую реакцию на казус «несообразных аплодисментов», случившийся в Большом театре четырьмя месяцами раньше.
Инспирированная Сталиным овация как бы задавала образец того, что должно быть. Впрочем — по некоторым свидетельствам — в постановке аплодисментов на этом заседании все-таки не обошлось без «накладок».
Как уже сказано, героем дня был Каганович — куратор Метростроя, нарком путей сообщения, преданнейший Сталину член Политбюро. (На сцене Колонного зала, среди прочего, красовался огромный вертикальный транспарант, хорошо видный в кадре кинохроники: «...Озглавившему / отважный / коллектив / строителей / метро, / лучшему / сталинцу / Л. М. Кагановичу / от пролетариев / и большевиков / Москвы — / привет!») В ходе заседания Каганович выступил с пространной речью.
М. Ю. Блейман рассказывал, что в те майские дни имел хождение слух о том, будто бы Каганович вот-вот должен сменить Молотова на посту председателя Совнаркома СССР. Этот слух, однако, не подтвердился, триумфатор Каганович не стал главой правительства — и объяснение тому, по неофициальным мнениям, было одно: в Колонном зале Кагановичу после его речи была устроена слишком шумная и слишком долгая овация. (Как сказал Блейман — «кагановичевские подхалимы перестарались»).
Намеревался ли Сталин сделать именно Кагановича главой правительства, и если да, то насколько определенным было такое намерение? — на этот счет мы не располагаем данными. Но само тогдашнее объяснение того, почему Сталин «передумал», — чрезвычайно характерно: оно говорит о том, насколько обязательным атрибутом общего политического сознания становилась в 1935 году иерархическая семиотизация аплодисментов.
Проблема «несообразных аплодисментов» очень скоро была решена окончательно — то есть, попросту, устранена. В политическом «театре», широко понимаемом, — в «театре» съездов и пленумов, собраний и заседаний — упрочилась и восторжествовала строжайшая иерархия, утверждаемая верховным режиссером. Здесь мы должны еще раз вернуться к его речи, записанной в звуке без его ведома, — к тем, поистине знаменательным, словам, которые не подлежали опубликованию в силу их откровенности:
«Мы вот из президиума глядим на вас — рожи не у всех одинаковые».
Слова эти заслуживают почетного места среди знаменитейших сталинских речений. Тут есть лицедейство, но нет лицемерия. В порядке шутливого, если не шутовского, заигрывания с аудиторией, Сталин проговорился о том, что составляло его важнейшую режиссерскую заботу. Последующие месяцы стали временем решающих успехов верховного режиссера. В ноябре 1935 года состоялось первое всесоюзное совещание стахановцев. Среди его гостей оказался приехавший недавно из-за границы Илья Эренбург. Вспоминая об этом спустя многие годы, он словно бы не мог отрешиться от пережитого ошеломления:
«Вдруг все встали и начали неистово аплодировать: из боковой двери, которой я не видел, вышел Сталин, за ним члены Политбюро. <...> Зал аплодировал, кричал. Это продолжалось долго, может быть, десять или пятнадцать минут. Сталин тоже хлопал в ладоши. Когда аплодисменты начали притихать, кто-то крикнул: "Великому Сталину ура!" — и всё началось сначала. Наконец, все сели, и тогда раздался отчаянный женский выкрик: "Сталину слава!" Мы вскочили и снова зааплодировали. <...> Когда всё кончилось, я почувствовал, что у меня болят руки. Я впервые видел Сталина и не сводил с него глаз. <...> Я поймал себя на том, что плохо слушаю — всё время гляжу на Сталина. Оглянувшись, я увидел, что тем же заняты и другие» [38].
В апреле 1936 года в Москве проходил Х съезд ВЛКСМ. Корней Чуковский, который вместе с Пастернаком был среди гостей, 22-го апреля описывал в своем дневнике явление Сталина:
«Что сделалось с залом! А он стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти и в тоже время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему всё время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, — счастливая! Каждый его жест воспринимался с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. <...>
Пастернак шептал мне всё время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: “Ах, эта Демченко, заслоняет его!" (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью» [39].
По-видимому, и на совещании стахановцев, и на X съезде комсомола Сталин, глядя из президиума в зал, уже не имел никаких оснований заметить, что «рожи не у всех одинаковые».
Несколько позднее, возвращаясь к московским событиям 1936-го года, Лев Троцкий вспоминал: «Каждый день советская печать публиковала фотографии, где Сталин изображался в кругу счастливых людей, нередко со смеющимся ребенком на руках или на коленях. Да будет мне позволено сослаться на то, что при виде этих идиллических фотографий я не раз говорил друзьям:
— Очевидно, готовится что-то страшное.
Замысел режиссера состоял в том, чтоб...» и т.д. [40].
-
(Вместо заключения)
Еще две цитаты из источников, весьма различных.
Сэр Алан Буллок, английский историк: «Миллионы арестованных, расстрелянных, заключенных в лагерях — как кулаки до них — разыгрывали в реальной жизни спектакль, режиссером которого был Сталин...» [41].
Светлана Аллилуева: «У меня не было подвигов, я не действовала на сцене. Вся жизнь моя проходила за кулисами. А разве там не интересно? Там полумрак, откуда видишь публику, рукоплескающую, разинув рот от восторга, внимающую речам, ослепленную бенгальскими огнями и декорациями, оттуда видны и актеры, играющие роль царей, богов, слуг, статистов; видно, как они играют, когда разговаривают между собой, как люди...» и т.д. [42].
Конечно же, нет случайных совпадений в том, что многие и разные авторы, пишущие о временах сталинского правления, прибегают, каждый по-своему, к образам и понятиям театральной практики. Характеристики Сталина как режиссера (а также и драматурга, и актера) словно напрашиваются сами собой.
«Театр Иосифа Сталина» — так прямо и названа книга-памфлет А. В. Антонова-Овсеенко, на которую нам здесь пришлось неоднократно ссылаться. Книга эта, ограниченная своим жанром и до известной степени испорченная небрежностями и неточностями в изложении фактов, тем не менее важна самой постановкой темы — темы, которая еще требует исследования.
Театр, режиссура — не просто метафоры, удобные для наглядного описания того, что Г. П. Федотов назвал «сталинократией», но необходимые смыслообразы, помогающие понять становление и суть сталинского единовластия, опиравшегося на налаженные и изощренные механизмы психотехники.
«Гипноз Сталина» (термин Адама Улама) был бы невозможен без тщательно разработанных методов «эстетизации политики» (термин Вальтера Беньямина) — эстетизации, которая в данном случае особенно отчетливо проявилась как театрализация (в разнообразных смыслах этого слова).
Сталин отнюдь не был гениальным первооткрывателем в искусстве политики как режиссуры — сила его заключалась, скорее, в выдающемся умении воспринимать и использовать, сообразно времени и месту, накопленный веками исторический опыт практики властвования и теории единовластия [43]. Другой вопрос — в том, что понятия о режиссуре, принадлежащие ХХ веку, оказались уместными и даже необходимыми для осмысления форм диктаторской практики этого века. Что касается сталинского стиля политической режиссуры (иными словами, «режиссерской индивидуальности» Сталина), то об этом могут быть написаны еще многие страницы.
Автор приносит искреннюю благодарность В. С. Листову, Н. А. Изволову, Г. А. Николаевой-Суровцевой, М. Е. Голдовской, А. Н. Дорошевичу, В. Ф. Рунге, Г. Е. Малышевой и работникам Российского государственного архива фонодокументов — за помощь, содействие и ценные консультации.
Козлов Л.К. Сталин: некоторые уроки режиссуры. По документам 1935-го и других годов // Киноведческие записки. — 1995. — № 27.
БИБЛИОГРАФИЯ
1. РГАКФД, 5640. В известном хронологическом справочнике В. Е. Вишневского читаем: «14/У. Первая большая звукокиносъемка речи И. В. Сталина на торжественном заседании в Колонном зале Дома Союзов, посвященном пуску метро...» (Вишневский Вен. 25 лет советского кино в хронологических датах. М.: Госкиноиздат, 1945, с. 71).
2. Точнее говоря, кинохроникеры лишь фиксировали этот «жанр», реально возникший как характерная форма официальной ритуалистики (если угодно, политического театра) — и получивший эстетизированное отражение также и в изобразительном искусстве 30-х годов (один из примеров, наиболее известный, — картина В. Ефанова «Незабываемая встреча»).
3. В справочнике В. Е. Вишневского (см. примечание 1) значатся операторы Б. Макасеев и С. Семенов, а в титрах «звукокиносъемки» — операторы М. Ошурков и И. Беляков.
4. В фондах Российского государственного архива фонодокументов (РГАФ) хранятся, согласно каталогу, звукозаписи нескольких речей В. И. Ленина (с 1918 по 1921 г.), одной речи Л. Д. Троцкого (без даты, не позднее 1927 г.), многочисленных выступлений А. В. Луначарского (начиная с 1919 г.), а также немало звукозаписей голосов членов сталинского Политбюро: М. И. Калинина (начиная еще с 1919 г.), С. М. Кирова (с 1930 г.), В. М. Молотова (с 1931 г.), Л. М. Кагановича (с 1931 г.), К. Е. Ворошилова (с 1932 г.) и др. Первая запись голоса Сталина относится, как уже сказано, к 14 мая 1935 г.
5. См.: Антонов-Овсеенко А. Театр Иосифа Сталина. М.: «Грэгори-Пэйдж», 1995, с. 19-21.
6. См., в частности: там же, с. 10. Ср. также: Белади Ласло, Краус Тамаш. Сталин. М.: Политиздат, 1989, с. 221-222.
7. Иосиф Сталин в объятиях семьи. Из личного архива. — «Родина» — edition 4 (Берлин, Чикаго, Токио, Москва), 1993, с. 176.
8. Там же, с. 177.
9. Рыбаков Анатолий. Тридцать пятый и другие годы. М.: «Известия», 1991, с. 61-65.
10. См.: Сталин И. В. Сочинения. Том 14. М.: Госполитиздат, 1956 (переплетенный макет, тиражированный в малом количестве).
11. Волкогонов Дмитрий. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. Книга І, часть 2. — М.: АПН, 1989, с. 184.
12. Сталин И. В. Сочинения. Т. 14, с. 77.
13. Там же, с. 97.
14. «Правда», 15 мая 1935 г.
15. «Правда», 12 января 1935 г.
16. «Советской кинематографии — 15 лет». Работа И. Копалина (так значится в титре). Производство: Союзкинохроника 1935. — РГАКФД, 1-3895.
17. В этом кадре, за плечом Эйзенштейна, — лицо Г. М. Козинцева, который (согласно воспоминаниям Л. З. Трауберга) 11 января отсутствовал в Большом театре из-за болезни.
18. 16 января 1935 г., через пять дней после заседания в Большом театре, в газете «Правда» была напечатана покаянная по сути статья А. Енукидзе «К вопросу об истории закавказских партийных организаций» — с самокритикой «ошибок», допущенных им в его книге на эту тему. 27 февраля в Кремле Енукидзе присутствовал при вручении орденов кинематографистам. В марте он был освобожден от должности секретаря Президиума ЦИК СССР. 8 июня 1935 г. «Правда» сообщила о решении пленума ЦК ВКП(б): «За политическое и бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК т. А. Енукидзе вывести его из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)». Это, разумеется, был фактический смертный приговор.
19. Афиногенов Александр. Избранное. В 2-х т. Т. 2. М.: «Искусство», 1977.
20. Юткевич Сергей. Собрание сочинений в 3-х тт. Т. 2. М.: «Искусство», 1991, с. 110.
21. Там же, с. 111.
22. Швейцер Владимир. Пудовкин в контражуре. — В кн.: Пудовкин в воспоминаниях современников. М.: «Искусство», 1989, с. 197.
23. Трауберг Л. Фильм начинается. М.: «Искусство», 1972, с. 170.
24. Трауберг Л. Шестьдесят восемь лет тому назад... — «Киноведческие записки», № 7, с. 10.
25. Швейцер, цит. соч., там же.
26. Выдержка из видеоинтервью А. Н. Кольцатого, данного им М. Е. Голдовской в январе 1992 г. в Нью-Йорке.
27. См.: Смелянский А. Михаил Булгаков в Художественном театре. [Издание второе.]. М.: «Искусство», 1989, с. 145, 350.
28. Свидетельства Фицроя Маклина и Е. А. Гнедина приведены в книге: Ваксберг Аркадий. Царица доказательств (Вышинский и его жертвы). М.: АО «Книга и бизнес», 1992, с. 122.
29. Репродукция телеграммы хранится в Научно-мемориальном кабинете С. М. Эйзенштейна.
30. См.: Валентинов Н. В. Наследники Ленина. М.: Терра-Terra, 1991, с. 17-19.
31. См., в частности: Авторханов А. Технология власти. М.: СП «Слово» — Центр «Новый мир», 1991, с. 296-297.
32. См.: Коэн Стивен. Бухарин. Политическая биография, 1888-1938. М.: «Прогресс», 1988, с. 424, 524.
33. Троцкий Лев. Портреты революционеров. М.: «Московский рабочий», 1991, с. 66.
34. См.: Коэн, цит. соч., с. 412, 437.
35. См. об этом: Антонов-Овсеенко, цит. соч., с. 39.
36. Авторханов, цит. соч., с. 303.
37. См.: Лакшин В. Открытая дверь. М.: «Московский рабочий», 1989, с. 424-425.
38. Эренбург Илья. Люди, годы, жизнь. Том второй, книги четвертая и пятая. М.: «Советский писатель», 1990, с. 72.
39. Чуковский К. Дневник: 1930-1969. М.: «Современный писатель», 1994, с. 141.
40. Троцкий Л., цит. соч., с. 139.
41. Буллок Алан. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Том второй. Смоленск: «Русич», 1994, с. 58.
42. Аллилуева Светлана. Двадцать писем к другу. М., 1989.
43. См., например: Авторханов, цит. соч., с. 419-427 (глава «Макиавелли и Сталин»).