В 10-е годы ходил анекдот о том, как отличить дорогие места в кино от недорогих и совсем дешевых: идешь, пока под ногами не кончатся бутоньерки, проходишь зону разбросанных по полу программ и вступаешь в полосу шелухи из-под подсолнухов [1]. Социальная стратификация кинозала, в наши дни малозаметная и совпадающая разве что с возрастной шкалой, в те годы выступала настолько отчетливо, что одно это для многих было зрелищем, достойным того, чтобы сходить в кино. Характерно, что в стихотворении, посвященном кинематографу (его начальные строки приведены на с. 22), Ф. К. Сологуб описал именно эту картину, ни словом не обмолвившись о фильме:
Несуразный злит собравшихся антракт.
В третьем месте шум, и стук, и ропот,
Во втором — смешно на этот топот,
В первом чинно ждут, когда начнется акт [2].
Хотя различие в ценах на билеты существовало практически всегда, участки повышенного или пониженного тарифа определялись произвольно и их расположение менялось. Принятое по сей день удорожание мест по мере их удаления от экрана носит чисто традиционный характер и никаких перцептивных или других оснований не имеет. В 10-е годы, когда в результате полицейских мер пожароопасность кинотеатров значительно уменьшилась, возник новый повод для кинофобии — некоторые газеты, ссылаясь на специалистов-окулистов [3], распространили версию «кинематофтальмии» — о порче глаз, чреватой слепотой для целого поколения кинематографических завсегдатаев. Реакцией кинопредпринимателей (столь же произвольной, как и сам слух о порче глаз) стало утверждение, будто зрению вредит лишь пребывание в первых рядах, задние же, где места подороже, практически безопасны. Так закрепился уже существовавший в 10-е годы прейскурант.
Не следует полагать, будто миф о грозящей слепоте послужил причиной такого тарифного принципа, — силой магической логики это представление лишь увековечило его, но настолько прочно, что еще в 50-е годы автор этих строк, с детства предпочитающий первые ряды, узнал о нем как о «последнем открытии медицины».
Кинотеатры первых лет довольствовались дихотомией цен. Например, в «Тауматографе» Розенвальда (60 мест) «дорогие места были около экрана — первые ряды. Позади же находились стоячие места по 15 копеек» [4]. С расширением зала категория стоячих мест постепенно сошла на нет, и перепад цен пришелся на места сидячие. Скорее всего, стандарт «задние — дорогие, передние — дешевле» установился более или менее стихийно: завсегдатаи из малоимущих и дети, просиживавшие по нескольку сеансов кряду, занимали ряды поближе к экрану. Более платежеспособная публика довольствовалась задними рядами, что, возможно, не противоречило проксемическому инстинкту обеспеченного (т. е. более «конфузливого», стремящегося к анонимности, придерживающегося внутренней дистанции по отношению к изображаемому) зрителя. Видимо, киновладельцам оставалось только мотивировать существующий порядок общими соображениями о «лучшей видимости» с задних мест и назначить соответствующие цены.
Такое предположение можно аргументировать поведением прослойки, обеспеченной, но не обремененной интеллигентскими привычками, — купечества. Я. А. Жданов, в течение ряда лет выступавший с группой «кинодекламаторов» по кинотеатрам России, вспоминал: «Купцы приходили в кино как к себе домой, приносили с собой закуску и выпивку, занимали целыми семьями первые ряды и никакими убеждениями нельзя было внушить им, что с дальних мест лучше видно» [5].
В рациональный период «длинного зала» рациональную окраску приобрела и тарифная сетка: «<...> при очень длинных залах, — писал Е. Маурин, — с самых задних рядов изображение на экране (благодаря слишком большому пути, который приходится пробегать световым лучам) будет казаться тускловатым, и потому в таких помещениях самыми дорогими местами назначают средние ряды, а ближе и дальше ряды постепенно удешевляются» [6].