Мы все хорошо помним имя моего Учителя Александра Петровича Довженко. Часто ли мы задумывались над тем, что обозначает фамилия «Довженко»? По-украински слово «довжина» как бы обозначает «длина». Но, может быть, и «долгота»? А может быть, и «задолженность», от слова «долг»?.. Надо ли говорить, что для меня Александр Петрович Довженко на всю жизнь остался моим Учителем, однажды во ВГИКе показавшимся мне светлым Апостолом!
Встреча с Довженко определила всю мою жизнь навсегда, в том числе и то, что я снимал, делал в кино. Так же, как и жизнь всех моих сокурсников, самых разных, из разных краёв. Думаю, что им, Учителем, это было сделано сознательно: среди нас было трое украинцев, четверо русских, трое грузин, одна татарка, одна таджичка, один узбек, один иранец (нелегал), немец, чех, поляк и полячка, испанка, эстонец и эстонка, латыш, литовец, белорус, кореец, еврей... Надеюсь, что все мы сохранили о нём память, как о святом. Довженко нам советовал попробовать себя во всех жанрах, во всех видах кино — главное, чтобы делали искренне и от души, не лукавя, не лицемеря...
Было лето 1955 года, солнечный день. Большая аудитория института, где проходили вступительные экзамены, была ярко залита солнцем. Он сидел, окружённый работниками кафедры режиссуры, ассистентами и преподавателями. Эта картина, несмотря на присутствие нескольких женщин и дневное солнечное освещение, напомнила мне, тогдашнему юному абитуриенту, «Тайную вечерю» да Винчи. Я стоял перед богом кино, его апостолами, и от волнения, от понимания ответственности этой минуты для моего будущего у меня колотилось сердце. Чтобы спрятать своё состояние, я делал вид более опытного, более взрослого, которого не заподозришь в романтических порывах и проявлениях сентиментальности, которых я по-детски стыдился. К своему стыду, я почти ничего не знал о Довженко, его фильмах, его мировоззрении, характере, вкусах. Александр Петрович, убедившись, что я из Украины, и узнав, что я видел Днепр, плавал по нему на пароходе и даже жил на его берегу, попросил попробовать как-нибудь описать эту реку. Я начал было что-то говорить о его красоте, о его ширине — противоположный берег его еле просматривался. Довженко пришёл на помощь, сказал, что согласен с Николаем Гоголем, что «редкая птица долетит до середины Днепра». Я помолчал, подумал и сказал: «Нет, птица может перелететь реку в любом её месте». — «Значит, Гоголь соврал?» — Довженко лукаво улыбнулся. «Нет, Гоголь просто использовал художественный образ, гиперболу». «Гиперболу?» Я почувствовал, как пошатнулся подо мной пол. Я говорил, и мне казалось, что это не удовлетворяет Довженко, а я хотел ему понравиться. Он спросил меня, к какому типу сознательности или памяти я себя отношу — «зрительной или умозрительной». Я на секунду заколебался, чтобы угадать, что лучше — первое или второе, и решил, что второе всё-таки выгоднее, всё ж таки оно обращается к разуму — «уму». Довженко подумал, помолчал, а потом спросил, бывают ли у меня случаи, когда на стене, на шпалерах или в мазках на потолке я вижу какие-то неожиданные изображения или чьи-то лица, или фантастические химерные морды, которые порой преследуют тебя. Я замер. Как он угадал, что со мной такое бывает? Я, испугавшись, словно меня поймали на горячем, растерянно отрицательно замотал головою: «Нет. Разве что во время высокой температуры». Господи, каким я был закомплексованным, запуганным! Как часто я боялся показать себя таким, каким я был на самом деле! Вместо искренности, на которую рассчитывал Довженко, вместо правды, которую он ожидал, я пытался ответить «правильно». Это была моя трагическая ошибка. Простите, Александр Петрович, я виноват перед вами, но я своей неискренностью и желанием казаться лучше, чем на самом деле, тогда себя же наказал.
На следующий или через несколько дней (а экзамен по мастерству проходил в несколько туров, письменных и устных) ко мне подошёл ассистент Довженко, Владимир Борисович Нижний, и сказал мне, что Александр Петрович хочет со мной поговорить один на один. Он провёл меня в соседнее здание, «старое здание» — левое крыло студии Горького на второй этаж, где в маленьком кабинете с высокими стенами уже ждал меня Александр Петрович. «Значит, мы с тобой земляки?» — нежно спросил он. «Почти что», — сдержанно ответил я, по-идиотски продолжая «держать марку». Боже, какой я был дурень, ничего не знал про седого, доброго, красивого человека, который всматривался в меня, вслушивался, пытаясь ощутить и понять, что может из меня вырасти, кем я буду, каким я стану через несколько лет. Как ему хотелось, чтобы его «неожиданный» земляк оправдал его доверие, оказался именно таким, каким должен быть его земляк! Я же мог говорить про его Сосницу, про Сосницу моего отца, моих тёток, моего деда и прадеда, расспросить его о моём отце, которого почти не помню.
Последний раз я его видел, когда мне исполнилось пять лет, и он прибежал на черновицкий перрон уже в новой солдатской форме, чтобы попрощаться с нами — был июнь 1941 года. Он же был на четыре года моложе Довженко, и учились они в одном и том же Сосницком училище. Отец окончил училище перед Первой мировой войной, в июне 1914 года, и в честь окончания получил Святое Евангелие с подписями всех педагогов-преподавателей, с круглой печатью на память. Потом, вслед за Довженко, он учился в Глуховском институте, и сегодня это кажется мне тоже неслучайным. И не мог Довженко не слышать, не знать трагическую историю старшей отцовской сестры Марии (Мани). Естественно, этого Александр Петрович не мог знать. Про это мог бы ему рассказать я, но в 1955 году я этого не мог сделать: слишком крамольными тогда прозвучали бы эти слова. Возвращаясь к теме отца: я мог бы тогда во время разговора в кабинете расспросить у Александра Петровича про него. Не могли они не знать друг друга: детство обоих прошло рядом, они жили в нескольких километрах друг от друга: отец — на Замостье, а Довженко — на Вьюнище... Но я ничего не расспросил у Довженко. Я был слишком необразованный и невнимательный. Вижу в этом мистическую предопределённость и странную запрограммированность. Как будто бы что-то специально мешало моему приближению к Довженко, нашему сближению. Более того, имея счастье на первом курсе прослушать прочитанную Довженко на нескольких занятиях всю «Зачарованную Десну», ещё не напечатанную, в исполнении автора, восхищаясь ею, её словом, её образами, её музыкой и потрясающим довженковским юмором, лукавым, весёлым и печальным, — я слушал и не понимал, что речь идёт о той же самой отцовской, моей Соснице. Как ни странно, как ни удивительно трагично, я осознал это только через полтора года, читая некролог, напечатанный в «Вечерней Москве», выставленной на газетном стенде под стеклом на улице Воровского между «Домом литератора» и Садовым кольцом. Мы стояли вместе с Миколой Винграновским под холодным осенним ветром, после того как вместе с однокурсниками всю ночь провели на дежурстве у гроба умершего Учителя. Простите, Александр Петрович, этим самым моим незнанием я сам себя наказал на всю жизнь. Это моё незнание — Вы же это знаете, Вы слышите, Вы, думаю, читаете это, сейчас выходящее из-под моей руки. Это было не случайно, было специально, сознательно организовано, спланировано Высшими Силами. Для чего? С какой целью? — Неизвестно. Это — тайна. Вы её уже знаете — я ещё нет.
Но возвратимся в кабинет на втором этаже, куда меня пригласил Александр Петрович. Кажется, стены его были тёмно-зелёного цвета, окон я не помню, в комнате были почти сумерки, но каким-то образом чувствовалось яркое, тёплое, ещё летнее солнце. Довженко присматривался ко мне: «Так что же ты хочешь от кино?» Я начал было говорить про свою любовь к кино, про то, что за последние 6-7 лет я пересмотрел почти все фильмы, которые демонстрировались в Славянске: в соседнем кинотеатре «Коминтерн», в районном Доме культуры, в местных заводских клубах. Говорил ему, что мне понравилось в кинокартинах, а больше что не понравилось. Особенно горячо я не воспринял фильм «Щедрое лето». «А как зрители воспринимали их?» — «Люди ходят на них, большинству нравится, но...» Я ещё не умел говорить о художественности и нехудожественности, я начал говорить о низком культурном уровне людей, массы. «Тебе не нравится, как люди живут?» Я замялся: «Бедно духовно живут, мало читают...» Довженко перебил: «Не только духовно, просто — бедно живут. Ты знаешь, какие сейчас цены на базаре? По чём что? Сколько стоит картошка? Огурцы?» Я попытался что-то ответить, назвать какие-то цены. Я не мог говорить про это серьёзно. С одной стороны, мне казалось, что жизнь уже налаживается в сравнении с тем, что было 7-8 лет тому назад. Я же помнил голод, когда мама, уже преподаватель учительского института, просила у соседей картофельные очистки, чтобы поджарить их и накормить нас, четырёх детей. Я помнил, как наша классная воспитательница просила у нас, трёх-четырёх одноклассников, хотя бы несколько кусочков макухи для нашего же одноклассника, который потерял сознание от голода и был отпущен с уроков домой. Я ведь помнил, как в 1947 году на базаре поймали людей, которые торговали котлетами из человеческого мяса: женщина-торговка, в товаре которой был найден человеческий ноготь, в конце концов, говорят, была вынуждена показать свой подвал, где был организован микрокомбинат по переработке «мясопродуктов». С другой стороны, я не мог с ним об этом серьёзно говорить — с известным мастером, профессором, кинорежиссёром, который воспринимался мною, вчерашним школьником, не мог восприниматься иначе, как представитель мира взрослых, представитель мира власти, одним словом... Если бы я знал тогда!.. Если бы я мог прочитать тогда страницы его дневника и понять, что было у него на душе! Даже тогда, когда он приходил в институт к нам, когда он говорил со мной... В те же самые дни утомлённый седой наш Учитель приходил домой и записывал в дневнике, чем болела его душа, что разрывало его сердце — слабое, беспомощное и бессильное перед миром зла, перед сильными мира сего, перед тупыми безголовыми всемогущими пигмеями, близкими и далёкими. Он был страдальцем. Мы же этого не знали, не видели и не понимали. Для нас он всегда был сильным, высоким и красивым Учителем. Он был Апостолом, причастным к святыне, к тайне жизни, которому невозможно было не доверять, невозможно было не верить. Может быть, поэтому он, кажется, никогда не говорил с нами о негативных сторонах жизни. Может быть, поэтому он пытался никогда не показывать нам свою слабость, свою боль. Изредка, время от времени, нам передавали из деканата или из учебной части, что ему сегодня нехорошо и на занятии по мастерству его не будет. Иногда — это было раз или два — он закрывал глаза, замирал на минуту-две. Это давало нам повод на каком-то весёлом «домашнем» капустнике шутить. Помню, как смеялись наши красавицы Ирина Поволоцкая, Лариса Шепитько, Джемма Фирсова: пели втроём на мотив колыбельной из фильма «Цирк»:
Есть на курсе мастера, дяди есть и тёти,
но бывают мастера редко на работе...
Люди все спать должны, но не на работе.
И все смеялись: и покойная Ольга Александровна Якубовская, мастер по актёрскому мастерству, ученица К. С. Станиславского, и сам Довженко, — весело было! А вечером, возможно в тот же день, Александр Петрович записывал в дневнике...
«Так ты не из Черниговщины?» Я попытался коротко объяснить мою географически запутанную жизнь — Щорс, Сосница, Гоголев, Фастов, Лукаши, Канев, Славянск... Довженко слушал внимательно, а я ведь не умел говорить... «Ты говоришь, хочешь снимать хорошее кино?» В тёмном кабинете с какими-то зелёными световыми рефлексами неизвестным образом ощущалось яркое тёплое летнее солнце. Странная вещь: сколько я ни припоминаю встреч с Александром Петровичем, все они ощущались будто бы в ярком солнечном свете. Это не мой литературный приём, это не придумка, не для того, чтобы было «красивей», — в памяти сохранилось именно так, все общения с Довженко на протяжении тех полутора лет. Сколько их было — двадцать, тридцать, сорок? Господи, как мало! Все они сопровождались не обычным, будничным, пасмурным, дневным светом, а каким-то особенным, солнечным, мягким, тёплым... Когда мы хоронили его в ноябре 1956 года, было пронзительно холодно, мокро, пасмурно, бесприютно, безнадёжно, без..., без... И снова я не придумываю сейчас. Так оно и было. Все мои друзья и не друзья — свидетели...
На прощание и под конец разговора в кабинете он дал мне свой домашний телефон. Сказал, что на неделю-полторы поедет на Украину, в Киев, сказал, чтобы я звонил ему после этого — тогда всё и решится. Решится моя судьба. Если бы я снимал фильм, дальше можно было бы дать страницы дневника Довженко за конец августа — начало сентября, можно было бы дать воспоминания Миколы Винграновского о его встречах и знакомстве с Александром Петровичем... А потом, в который раз притащившись в институт, ожидая решения своей судьбы, я встретил сероглазую худощавую женщину, ассистентку кафедры режиссуры, которую видел в окружении Довженко во время первого экзамена. Как же её звали? Вера... Вера... Нет, не помню, но я на всю жизнь запомнил с благодарностью, как она приветливо поздравила меня с поступлением в институт и попросила поторопиться с оформлением. Это было уже 10 сентября. В тот же день ко мне в комнату подселили ещё двух парней. Одним из них был Микола Винграновский.
Наши занятия по специальности (у нас говорилось «по мастерству») проходили дважды в неделю по две сдвоенные пары. Как правило, приходили все мастера: Довженко со старшим ассистентом Владимиром Борисовичем Нижним, младшим ассистентом Гарри Львовной Полонской и мастером по актёрскому мастерству Ольгой Александровной Якубовской. Для начала Александр Петрович задал нам домашнее задание: мы должны были на нескольких страницах написать литературные этюды по историям из собственной жизни, так, чтобы по написанному было видно, что это для киноаппарата, для кино. Он попросил не бояться и писать о том, что каждого из нас волновало: для того чтобы взволновать зрителя, художник должен сам быть взволнованным. Кажется, нам дали срок две недели. Я написал несколько страниц о своём впечатлении от первого приезда в Москву, первом походе по московским улицам, почему-то по Трифоновской, про свой приход в «городок Моссовета» в общежитие ВГИКа. Помню, под громкие голоса, громкую музыку на меня смотрела огнями ночная Москва. Или что-то подобное... Кажется, Довженко это не очень понравилось. Или мне так казалось? Александр Петрович попросил написать ещё один «рассказ». Как ни странно, в архиве ВГИКа этот мой «опус» сохранился: о неумелом, как я сейчас понимаю, почти детском «конфликте» с любимой девушкой и его преодолении.
Я помню, с какой взволнованностью Александр Петрович рассказывал нам после первых каникул о только что напечатанном в «Новом мире» романе В. Дудинцева «Не хлебом единым» и даже сравнивал его с Бальзаком. Говорил про «Старика и море» Э. Хемингуэя в журнале «Иностранная литература», который начал выходить после многих лет молчания.
Роллан Сергиенко: «Очарованная душа : книга жизни и творчества кинорежиссёра Роллана Сергиенко» / Союз кинематографистов России, Московский клуб документального кино имени Джеммы Фирсовой и Владислава Микоши "Окно в Россию. Связь времён" ; [редактор-составитель И. Н. Гращенкова] 2021 г.