«Сбились мы, что делать нам!»

<...> Казалось бы, фильм Виктора Аристова — о такой изначальной тяге мятущейся души. Название символично — «Трудно первые сто лет», но не надо искать в нем социального намека. Есть такая поговорка, что в замужестве бывает трудно первые сто лет, а там, глядишь, и полегчает.

В основе сюжета (Георгий Марков и его постоянный сценарист Эдуард Шим) — парафраз «Грозы» Островского. Светлая душа — жена Варя не любит мужа Ивана. Душно ей и тошно в темном царстве современной деревни, в которой она проживает вместе с мужем и свекровью. Правда, свекровь не какая-нибудь Кабаниха, а честная труженица с добрым сердцем. Ваня тоже не из противных и тоже труженик — чтобы хоть как-то сцементировать их совместную жизнь, строит дом из ворованных кирпичей — а где взять не ворованные?

В фильме два слоя жизни — реальной, в прямом смысле темной, и ирреальной — светлой, яркой или дымчатой, в зависимости от смысловой нагрузки, — Вариных грез. Сначала о реальной — она снята с достоверностью жестокого реализма, достойного лучших фильмов ленинградской школы. Утром по грязи, по ухабам, на открытой полуторке едут доярки на ферму. Вечером, без ног и рук, возвращаются. Один глаз (не видящий) в телевизор, другой — в тарелку, которую как раз бы глаза не видели — ничего не хочется.

А ночью ОН, постылый, нелюбимый, даже не требует, а принуждает выполнять на скрипучей кровати супружеские обязанности. Но он ее любит, как умеет — вот и дом строит, жизнью, можно сказать, рискует, свекровь тоже любит. И оба не понимают: чего ей еще надо, этой «чеканутой» Варьке. Ну, а мы понимаем? Чего тут не понять — душно, тошно, тупо, бессмысленно.

Она книжки читала, а поговорить не с кем. Она праздники любит красивые, чтобы в белом платье, а не гулянки, которые без мордобоя не обходятся. Ей моря хочется, лодки на голубой волне, а не прокисшего в желтой моче коровника. Траектория ее снов-полетов прочерчена индийскими фильмами и роман-газетами.

Но вдруг режиссер, точно испугавшись самого себя, спохватывается и запускает девушку далеко в небо, непосредственно к самому Богу. Но одновременно и в Бразилию, к шикарным мужчинам, где секс поизысканней, чем у ее Вани на пружинной кровати. Впрочем, и Ваня тут, только его не узнать, потому как если Ваню приодеть, то он еще ого-го... Какая-то мешанина из Библии, Фрейда, передач «Вокруг света» и книжек с картинками «Раскрась сам».

Впрочем, и это возможно — если легко, одним росчерком пера, с иронией, которой никогда не мешала грусть. Но с той же тяжеловесной неподъемностью, с какой показана реальная жизнь (что хорошо), возникают в воображении девушки ее сладкие, с позволения сказать, грезы. Чего в них только нет — и храм, и что-то вроде ночи накануне Ивана Купала, когда все обнаженные, полная, можно сказать, свобода. Но берегись, Варя, не наша это свобода, так в своих снах можно далеко зайти.

Пока не поздно, лучше всего остаться с любимым, как неожиданно выясняется, мужем Иваном, на родной, хоть и испоганенной, но все еще прекрасной земле — ни конца ей нет, ни края: дышит в финале полной грудью своих лесов, полей и рек. <...>

Вот и получилась большая неправда в фильме, где, казалось, главным для режиссера была большая правда. <...>

Гербер, А. «Сбились мы, что делать нам!» / А. Гербер // Советский экран. — 1989. — № 15. — С. 6–7, 10. — (Рубрика «Премьеры сентября»).