Рисуй движение!

Сидел дома на Большой Почтовой, слушал по радио последние известия. И было это в 1946 году, первом послевоенном. <...>

У нас в доме тарелка и дребезжала и пришепетывала. И вот именно этот надтреснутый голос, бывавший и тревожным и ликующим, сообщил как-то без всякого выражения, что киностудия «Союзмультфильм» производит набор на курсы художников-мультипликаторов. Адрес: Каляевская улица, дом 23 а.

На всякий случай я записал этот адрес на бумажке. У меня уже была собрана небольшая папка моих работ. Но я все еще не решил, куда буду поступать — в Суриковский институт или в Строгановку. <...>

А я только что вырвался на волю из строгостей военной дисциплины. Вечера провожу в ЦДСА на танцевальной веранде. У меня там даже прозвище появилось «линдач». Я линду здорово танцевал.

Потом оказалось, что умение, приобретенное на танцверанде в ЦДСА, мне очень пригодится, когда я стану художником-мультипликатором. В нашем деле очень важно обладать чувством ритма.

К тому времени, когда я пропадал вечерами на танцверанде, относится мое знакомство с Ильей Шиманко, будущим главным врачом института Склифосовского. С тех пор и дружим. Я ему на день рождения как-то подарил рисунок: Шиманко и перед ним мой Волк на костылях и надпись: «Я теперь лечусь только у доктора Шиманко».

С Ильей мы сошлись на любви к танцам. <...> Кстати, Илья учился в мединституте вместе с моим двоюродным братом Борисом. Но в 1946 году Борис, так и не ставший летчиком, решил поступить в МВТУ или, как тогда говорили, в Бауманский. И учился там на подготовительном отделении. Вместе с ним учился бывший морячок Леня Митницкий. Кстати, оба они в Бауманский так и не поступили.

О Лене Митницком я должен рассказать. Что ни говори, а в моей судьбе он сыграл очень большую роль.

Леня в войну плавал юнгой торгового флота в Америку. <...> Диснеевских фильмов Леня тоже насмотрелся, и я его про эти фильмы выспрашивал, во всех подробностях. Так что благодаря ему я многие американские фильмы вроде бы знал наизусть, хотя и не видел ни одного, за исключением «Бемби». Потом мне интересно было сравнивать, какими я себе представлял диснеевских персонажей и какие они на самом деле.

<...> А Леня Митницкий не только просвещал меня по части американского кино. Он был заядлым театралом, научил и меня не пропускать ни одной московской премьеры. <...>

Хотя я и записал услышанный по радио адрес «Союзмультфильма», мне казалось, что есть какая-то несолидность, ненадежность в курсах художников-мультипликаторов, о которых продребезжала черная тарелка. Институт звучит совсем по-другому.

Своими сомнениями я поделился с Борисом и Леней. Борис уклонился от совета:
— Сам решай. Не маленький.
А Леня заявил в своей обычной авторитетной манере:
— Если поступишь на курсы «Союзмультфильма», с меня тридцать рублей.

Это могло значить только одно: мой поход на Каляевскую с документами и папкой моих работ следует считать делом решенным.

И я пошел. Дом номер 23 а оказался старинным церковным зданием. Студия «Союзмультфильм» въехала сюда только недавно. А до нее здесь размещался антирелигиозный музей. И это уже при мне внутреннее пространство разгородили на клетушки. А в 1946 году я увидел что-то вроде ангара.

Здесь толпилась уйма самого разного народа. И вчерашние школьники, и люди постарше, и ребята в шинелях. И у всех в руках папки и альбомы. <...>

Поскольку комплексы вундеркинда у меня отсутствовали, я сразу же впал в уныние. Загляну к одному в рисунки, к другому — у всех лучше, чем у меня. <...> Они все занимались в изокружках, учились у настоящих художников, пока я изучал артиллерийские приборы и рисовал портреты вождей.

Тогда я еще не знал, что все эти умелые растушевки ничего не будут значить в глазах художников-мультипликаторов, заседающих в приемной комиссии.

На мою унылую фигуру почему-то обратил внимание человек с черной повязкой на глазу. Это был Борис Дежкин, будущий автор знаменитого фильма «Шайбу, шайбу!», уже тогда профессиональный художник-мультипликатор.

Впоследствии мы с Дежкиным подружились на долгие годы. Он потерял глаз при одной из бомбежек Москвы. Сидел в гостях у приятеля на Пятницкой, и они, как и мы в Удельной, пренебрегли и сиреной и голосом Левитана: «Воздушная тревога». А на Пятницкую немецкий летчик сбросил какую-то супербомбу. Торпеду, как тогда говорили в Москве. Во всех окрестных домах стекла вылетели из окон, и вот такой острейший осколок выбил Борису глаз.

Как работать художнику с одним глазом? А Борис Петрович работал. И великолепно. Он был от Бога художник.

Так вот, подходит ко мне совершенно незнакомый человек с черной повязкой, как у пирата, требовательно протягивает руку за моей папкой с рисунками, бегло их пролистывает и произносит знаменитую чапаевскую фразу, что на все на это надо наплевать и забыть.

— Возьми чистый альбом и валяй в зоопарк. Нарисуешь полный альбом зверей. Каких хочешь. Только не рисуй их лежащими или спящими. Рисуй движение. Понял? Главное движение. Эти рисунки сюда и принесешь.

Я помчался домой, чистый альбом у меня нашелся, и я отправился в зоопарк. В моем распоряжении было очень мало времени, я рисовал с утра до вечера, как заведенный. Оленей рисовал с разных сторон. Горных козлов. Для них в зоопарке скалы сделаны, чтобы козлы могли прыгать со скалы на скалу.

Чтобы заполнить весь альбом, я делал только наброски карандашом. Старался схватить фигуру, стойку, движение. Именно так я буду работать, когда стану художником-постановщиком, режиссером-постановщиком. Так и Волка нарисую для фильма «Ну, погоди!». Мое дело — дать образ, характер, а прорисовывать фигуры, обводить по контуру — это дело техническое, я дальше расскажу, как работает фабрика по производству мультипликационных фильмов.

Со своим альбомом, разрисованным от первой до последней страницы, я примчался на Каляевскую, 23 а, когда уже заканчивался прием работ на конкурс. Стояла уже совсем куцая очередь сдающих свои рисунки. Меня записали 13-м. Но зловредное число оказалось для меня везучим. На курсы художников-мультипликаторов меня приняли.

После я узнал, что подавали заявления на курсы 300 человек. Сразу после первого просмотра рисунков отсеяли половину. Приняли в конце концов после выполнения учебных заданий только 20.

Осталось работать в студии «Союзмультфильм» — 7. Словом, очень правильно я предполагал поначалу, что «Союзмультфильму» много художников не требуется. Только я не знал до прихода туда, до всех конкурсных испытаний, из чего делается это немного.

А тридцатка, обещанная Леней Митницким, осталась невостребованной. Мы ее превратили во что-то вроде нашего дружеского пароля. <...> Люди, с которыми дружишь в молодости, всегда оказывают значительное влияние и на твои поступки, и на выбор пути. <...>

Наша дружба с Леней продолжалась всю жизнь. И это он сделал меня яхтсменом. <...>

Наш яхт-клуб находился в Химках, и летом, бывало, торопишься доделать в студии свои рисунки и мчишься сломя голову в Химки. Я даже получил удостоверение рулевого. И вот уже где радость движения, так это на яхте. Удивительное ощущение собранности, артистизма. Парусный спорт замечателен еще и тем, что воспитывает в человеке самые лучшие чувства. Например, чувство гармонии.

А мне мои опыты яхтсмена очень понадобились, когда я рисовал, как мои персонажи мчатся по водной глади на стремительном катере или на водных лыжах, которых в годы моей молодости у нас еще не было.

Под конец этой главы я хочу опровергнуть одно несправедливое положение, касающееся профессии художника-мультипликатора, которую я выбрал в девятнадцать лет.

Существует в кинематографии разделение на игровое и неигровое кино. <...> Так вот, в одну с ними компанию попало и мультипликационное кино. За какую провинность? И почему теоретики решили, что мультипликационный фильм не игровой?

Я бы сказал, что как раз наоборот: мультипликационные фильмы — самые игровые, самые динамичные, самые выразительные. <...> Да вы и сами знаете, что мультипликация начинается там, где кончаются возможности других видов искусства.

Эти крылатые слова принадлежат болгарскому режиссеру-мультипликатору Тодору Динову. <...>

Обратите внимание на интерес мультипликационного кино к сказкам. Что это, как не признак художественности, воплощение самых фантастических сюжетов? Взять хотя бы превращение царевны-лягушки в красавицу. И я сам рисовал, как чудовище превращается в доброго молодца. Или Волк в шахматного коня.

Нет, какой же это неигровой фильм, если там персонажи разговаривают голосами лучших у нас актеров, играющих в театре и в кино первые роли! Если музыку к мультипликационному фильму пишут великие композиторы!

А как работает художник-мультипликатор? Посмотрели бы вы на Бориса Петровича Дежкина... Он и весь изогнется, и ногами притоптывает, и что-то напевает себе под нос, и за всех своих героев разговаривает, и жестикулирует... Словом, театр одного актера.

И еще важно вот что. Мультипликация — искусство рукотворное. Тонкое, филигранное. <...>

Моя профессия теперь стала называться не «художник-мультипликатор», а «художник-аниматор». Художник, который оживляет, одушевляет. Но мне больше по сердцу прежнее название, им я и буду здесь пользоваться. Потому что мне никогда не казалось, будто я своих рисованных героев оживляю. Они у меня с самого начала живые. Я его еще не дорисовал, а он уже зашевелился, задвигался.

Котеночкин, В. М. Рисуй движение! / В. М. Котеночкин // Ну, Котеночкин, погоди! — Москва : Алгоритм, 1999. — С. 67–75. — (О времени и о себе).