Режиссер на войне

Идите к солдатам и скажите им самое главное. А самое главное сейчас — это доброе слово. Скажите им самое лучшее, что только подсказывает вам эта ночь... Это великая ночь. Поэтому не бойтесь великих слов. Скажите им, что сегодня в мире нет людей ни прекраснее, ни чище, чем они.

— А. П. Довженко

Довженко назвал генерала Федорченко в «Поэме о море» «нетипичным» генералом. <...>

Образ генерала Федорченко именно и передает горькие размышления Довженко о типичности и нетипичности подлинного командира-фронтовика. Режиссура и, конечно, исполнитель роли Борис Николаевич Ливанов наделили героя сложными, противоречивыми — и такими человечными! — чувствами. Вот он плачет под старой ветвистой грушей — «деревом познания добра своего детства», закрыв лицо большой ладонью, чтобы никто не видел его слез, его слабости. Но слабость ли это? Не является ли полнота чувств свидетельством душевности, а значит, и силы?.. Довженко, Солнцева и Ливанов показали особую природу советского мужества, питаемого высоким благородством души, полноценностью духовной жизни.

Закончив к 1958 году «Поэму о море», Солнцева немедленно начинает работу над «Повестью пламенных лет».

Необыкновенное по образной манере, стилю, языку, сказание Довженко о солдатах и генералах Великой Отечественной войны, выигравших неравную схватку с фашизмом, предстало на экране как одно из наиболее мощных, полнозвучных произведений советского киноискусства.

Герои «Повести пламенных лет» — простые мирные люди. Это долг велит им стать бойцами, воинами, героями. И они героями становятся. <...>

Воплощая на экране довженковскую тему внезапной встречи народа с войной, которую принесли с собой фашистские полчища, тему неминучей беды, вынужденного, мучительно-горького отступления, Солнцева смело использует широкий арсенал выразительных средств современного киноязыка.

Эпический накал страстей, масштабность философских раздумий удивительно органично сочетаются в фильме с лирической теплотой, с личностной довженковской интонацией.

«Повесть пламенных лет» в этом смысле явилась выражением народной совести и правды, ибо народ не просто пережил, но выстрадал и выстоял. <...>

Встреча наша с Иваном Орлюком, героем «Повести пламенных лет», начинается с остротрагического эпизода в военном трибунале. «— Подсудимый Иван Орлюк, у вас при аресте нашли среди вещей вот это. Что это? — спросил военный юрист Величко, слушая показания подсудимого. Подсудимый тяжело вздохнул и покраснел. — Отвечайте, что это? — Земля! — сказал подсудимый и опустил глаза. — Какая? — Украинская. <...> — Так вот я и говорю, что, когда мы убирали сенокос, мы ходили вокруг стогов по семенам. Все свое детство я ходил по семенам. Они были у нас везде, куда ни повернись: в горшках, в узелочках, на жердях в сенях, в сарае под крышей, в бочках, в мешках, в мешочках. Я часто спал в семенах — во ржи, в просе, в ячмене и горохе на печке. Я люблю запах семян. Я в семенах вырос. И мать меня родила тоже среди семян, в жниве под копной».

Рассказ о семенах — это не простая деталь, а смысл жизни, нравственная характеристика и самого героя, и его бытия, и всех традиций дедов и прадедов. Традиций народа, создающего, а не истребляющего жизнь. И когда военюрист спрашивает Орлюка: «Как вы убили своих двух товарищей?» — то самый вопрос ощущаешь как неправомерный, неправомочный: Орлюк не убивал тех двоих: он их расстрелял. <...> Он расстрелял тех двоих, когда ясно понял, что перед ним — предатели. Родную землю, взятую с собой в узелок, эти двое бросили, вышвырнули да еще при этом поглядели как-то хитро друг на друга с тайным, принятым уже ими недобрым решением. Сбежать задумали.

Рассказывая это, Иван плачет. Слезы текут у него не потому, что он хочет разжалобить судей, а потому, что ему очень уж тяжко; и он идет в штрафную роту с великим душевным облегчением.

Вспомним же, как поразил нас всех этот широкоформатный стереофонический фильм. Вспомним, с какой силой подействовала на всех эта первая увиденная на экране широта и объемность мира, как бы обступившего нас со всех сторон, сделавшие нас не зрителями, а свидетелями, участниками жизни героев. Мы будто сами присутствовали там, где героически бился с врагами Иван Орлюк. Вместе с ним, израненным, умирающим, плыли по родной его реке меж осыпанных белым цветом яблонь и сквозь далекую музыку слышали голоса близких ему людей.

Такова сила искусства, пронизанного довженковской мудростью и добротой.

Вспомним потрясающе поставленную Солнцевой сцену у памятника солдату-воину, возле которого плачет молодая женщина с прижитым в неволе ребенком на руках. Плачет и кается мужу в своих безгрешных грехах, в своем неизбывном горе. «— Павел, отзовись! Это пришла из неволи твоя несчастная Мария-полонянка, жена. Принесла тебе срам свой и муку, дитя неизвестного отца. Убей нас обоих или пожалей, коли ты герой. Где ты, Павел? Отчего так темно? Что со мной? Где я? Павел! Не отозвался Павел, хотя и был близко. Это был памятник из бронзы. Он принадлежал уже не ей, а всему миру, этот Павел. Она положила у подножия дитя, а сама обняла его, припала к бронзовой груди и застыла, как бронза».

Это мы читаем сценарий, поэтические строки довженковской прозы.

Солнцева хорошо знала возможности Зинаиды Кириенко и надеялась, что актриса сумеет передать трагический смысл эпизода на должном, не побоюсь сказать, шекспировском уровне.

Сложность и трудность была в том, что роль Марии вся, от начала до конца, строится на самом крайнем напряжении. Кажется, еще слово — и сердце актрисы не выдержит, разорвется. «— Где ты, смерть? Где ты, красавица, ласточка моя? Пожалей меня. Где ты бродишь, гуляешь с другими, черная моя сестра? Приди, усмехнись мне... Не хочу я жить! Павел, Павел! Что мне осталось на свете?.. <...> — Трудами. — Еще чем? — Других путей не знаю. Их, пожалуй, нет...».

Так ведь не одна эта роль, не одна эта сцена, а почти все они полны нескрываемой патетики.

<...>

Как ни странно, отнюдь не самым трудным оказалась для Солнцевой съемка военных эпизодов. Не обладая никакими специальными военными знаниями, Юлия Ипполитовна за годы войны прошла серьезнейшую школу, когда работала вместе с Довженко над документальными лентами.

— Работа на хронике, — замечает она, — осталась незабываемой порой моей жизни. Это было моей учебой, моим университетом. Мы сделали фильмы «Битва за нашу Советскую Украину», «Победа на правобережной Украине». Документальные кадры из этих фильмов мне захотелось восстановить в «Повести пламенных лет», и я воочию увидела, что документ потрясает нас порой сильнее, чем прекрасно снятые художественные кинокадры. Женщина, пекущая хлеб на пепелище, а потом три женщины, впряженные в борону на черном поле, — это документальные кадры высокого трагедийного звучания...

Приступая к работе над «Повестью пламенных лет», я не задавала себе вопроса, как надо показывать войну. В свое время через мои руки прошли многие километры военных кинолент. Мои трудности были другими. Как донести до зрителя мысли и чувства замечательного художника Александра Довженко? Вот в чем была моя основная и главная режиссерская задача. В свое время Довженко не смог осуществить свой интересный замысел, и я поняла, что сделать это — моя прямая обязанность перед художником, с которым я проработала вместе столько лет. Все окружающее отошло куда-то на второй план. Осталось одно — сделать!..

У режиссера должно быть в работе как непременное качество воля к осуществлению. <...>

«Повесть пламенных лет» явилась у Солнцевой крупным и ярким полотном, воссоздающим подвиг обыкновенных победителей, по выражению Довженко.

Здесь, как и в «Поэме о море», искала Солнцева особый смысл образов, связанных с военной темой. Люди побеждают в войне потому, что они против войны. Потому, что они труженики, созидающие, а не разрушающие мир.

<...>

Это понимание событий, их особой сути и должны были вобрать в себя все до единого герои киноповести. Не только генерал Глазунов, чей образ великолепно воплотил Борис Андреев, но и Иван Орлюк, роль которого очень точно сыграл молодой актер Н. Винграновский, и Ульяна — С. Жгун. В них нашли свое отражение красота верности, нравственное достоинство, воспитанное советским строем, несгибаемость души.

Особую остроту и драматизм вносил в фильм образ, созданный Зинаидой Кириенко. Описанная уже сцена разговора с бронзовым изваянием мужа является одним из главных ударных моментов «Повести пламенных лет».

Практически осуществить эту сцену, в которой земные реальные страдания женщины соизмеряются с историей, со всем человеческим бытием, было чрезвычайно трудной задачей для актрисы и для режиссуры. Начнем с того, что сам памятник с первого взгляда ни в коей мере не устраивал требовательную Юлию Ипполитовну. Выполненный довольно коряво и грубо из папье-маше, он, наверное, еще и из-за своего колоссального четырехметрового роста сразу же начисто разрушил первоначальное режиссерское трепетное представление о нем: Солнцева буквально ужаснулась, увидев его. Но, как всегда, памятник привезли в самую последнюю минуту, и по необходимости пришлось работать с тем, что есть. Следовательно, надо было художественно и психологически убедительно «вписать» этот ужаснувший Юлию Ипполитовну памятник в прекрасный пейзаж Днепра, а кроме того, добиться самого главного: разбудить творческую фантазию Зинаиды Кириенко и заставить актрису поверить, что она, вернее ее Мария, способна искренне, с полной отдачей вести с этим самым памятником свой мучительный, душераздирающий разговор.

Но пусть лучше обо всем расскажет Юлия Ипполитовна.

— Памятник погрузили на машину и повезли, — вспоминает она. — Шатаясь, он двинулся к Букринскому плацдарму — месту нашей предстоящей съемки. Местные жители покачивали головами, а некоторые выражали свое неодобрение вслух. Все это приводило меня в содрогание еще больше. Пятьдесят километров мы проехали рядом с памятником и рассматривали его, то обгоняя, то уступая ему дорогу. Операторы и художник А. Борисов многозначительно молчали. Надеяться на хороший исход всего этого предприятия у меня не было никаких оснований.

<...>

Наконец мы приехали туда, где намечено было вести съемку. Около памятника уже толпилось много людей, старающихся поставить его на заранее подготовленное место. Возиться с ним пришлось долго. От ветра памятник качается и вот-вот рухнет, его укрепляют веревками, но это ничему не помогает — днепровские ветры отличаются неимоверной силой и продолжительностью. Глядя на все это, я кроме всего прочего почувствовала, что памятник на неповторимом пейзаже Днепра смотрится дико, как инородное тело. Поэтому я старалась не смотреть на него, но какая-то сила заставляла меня не отрывать глаз от этого зрелища. А вот появилась и Кириенко. Она тоже изумленно смотрит на памятник: она тоже видит его впервые. И мне кажется, ей особенно трудно; она останавливается вдалеке и не подходит к памятнику. Я не буду говорить с ней сейчас: не хочу ее расстраивать. Мы просто начнем репетицию.

Я люблю эту актрису. Сначала, при первом знакомстве, она покажется вялой, словно не знает роли, а мысли заняты чем-то другим. Иногда она что-то шепчет про себя, и это вызывает удивление. Но присмотритесь к Кириенко внимательно, и вы увидите, что все ее существо, весь ее актерский аппарат — все пришло в действие, хотя сейчас это еще скрыто от окружающих. Порой она даже уходит куда-то в сторону: ей трудно общаться с людьми — с кем бы то ни было. К Зине всегда нужен особый режиссерский подход: работать с ней можно только на полном доверии. Но если вы этого добьетесь, то она раскроется перед вами как большая актриса, большой талант с особым и редким даром преображения...

На небе — ни облачка, а нам нужны облака. <...>

Притом я вижу, что Зина Кириенко не отрываясь смотрит на памятник. Как же она будет с ним говорить сейчас?! Я себе этого не представляю! Мне надо заставить актрису забыть о несоответствии памятника ее сверхзадаче да и всему окружающему.

— Зина, приготовьтесь! Последняя репетиция...

Я встаю рядом с Кириенко и начинаю тихо с ней говорить. Я очень хорошо знаю, что никакие официальные предписания пользы актеру не принесут. Режиссер только нарушит и без того хрупкий внутренний мир и вовсе выведет актера из творческого состояния... Ведь Кириенко долгое время вообще не решалась браться за эту работу, но другой актрисы на роль Марии я не видела. Зина мечтала о роли Ульяны в «Повести пламенных лет», я же видела ее только Марией, всегда считая Кириенко актрисой выдающейся, с мощным трагедийным началом. Сама она этого качества в себе не знала и слушала меня с некоторым недоверием, хотя в экспедицию все же согласилась приехать.

И вот мы у старта...

Через полчаса мы все же начали снимать эпизод с памятником: ничего другого нам просто не оставалось. И вдруг произошло чудо: и природа, и сам Днепр, да и памятник тоже, будто преобразились в одну минуту, нет — даже в секунду! Я прямо не узнавала памятника: в необычайном освещении он показался совсем другим, и все вокруг него слилось в единый неповторимый пейзаж. Набежавшие облака, Днепр, потемневший на ветру, причудливая игра воздуха и света, кажется, спрятали, поглотили недостатки человеческих несовершенных рук — и перед нами возникла картина мощного довженковского звучания... Спасибо природе! Это она нас выручила... А Зинаида Кириенко?!.. О ней даже трудно говорить — ее надо видеть и слышать. Я думаю, что Мария — одна из лучших ролей Кириенко в кинематографе...

Опять Солнцева говорит только о других. Никогда о себе.

Но ведь теперь, в «Повести пламенных лет», она одновременно с художественными проблемами решала сложнейшие технические задачи.

Удивительная жизненная объемность возникала и в давних фильмах Довженко благодаря особому методу пространственного построения кадра. Солнцева сумела не просто перенести довженковский метод съемки в цветную широкоформатную картину, но подлинно новаторски использовала открытия и находки Довженко в области монтажа, в световом и цветовом решении портретов героев и картин природы.

Традицией Довженко являлось именно новаторство, и не только в использовании изобразительных средств, но и в самом мироощущении художника, в его отношении к искусству. И эту традицию Солнцева восприняла опять же творчески: не успокаиваясь на достигнутом во время работы над «Поэмой о море», продолжая поиски, все более погружаясь в художественный мир Довженко.

В эти поиски Юлия Ипполитовна сумела вовлечь и актеров: снявшись в «Поэме о море», они продолжили свою работу в последующих постановках Солнцевой. Так, Евгения Бондаренко — исполнителя роли солдата Романа Клунного в «Повести пламенных лет» — мы встретим потом в «Зачарованной Десне» в роли очень важной для фильма, отца Александра Петровича Довженко.

На Каннском фестивале фильм «Повесть пламенных лет» премирован был почетным призом за режиссуру. Газеты мира в один голос заявили, что «Повесть пламенных лет» стала новым доказательством богатейших возможностей мирового кино. И в то же время — новым словом самого Довженко. Из множества зарубежных рецензий приведу лишь несколько коротких отрывков.

«В фильме звучит призыв к настоящей дружбе между народами. Какая пропасть разделяет танк и плуг — вот о чем повествует этот фильм» («Юманите», Франция).

«Если бы мы не знали, что Довженко нет в живых, то могли бы подумать, что он лично руководил передвижением этих армий, съемками рек и облаков, что это он громко воспевал трагическую эпопею Украины, его родной земли. Эти кадры, снятые после его смерти, принадлежат ему лично, как если бы он сам смотрел в глазок киноаппарата во время съемок» (Жорж Садуль, «Леттр франсэз», Франция).

«„Повесть пламенных лет“ — новаторский фильм. Рождается новое искусство. Довженко, вероятно, первый автор фильма в полном, достойном смысле этого слова» («Франс обсерветер», Франция).

«Фильм, подобного которому по широте, по эпическому дыханию не было со времен «Нетерпимости» Гриффита (1916). Это киноэпос, «Илиада» последней войны, ее лирический итог, великая осанна самому сильному гуманизму, самому светлому патриотизму» («Авги», Греция).

<...>

Как видим, мир признал мастерство режиссера Солнцевой, признал одержанную ею победу.

Толченова, Н. П. Режиссер на войне // Толченова, Н. П. Юлия Солнцева. — М. : Искусство, 1979. — 120 с., 23 л. ил. — (Мастера советского театра и кино). — С. 37–59.