Я хотела написать про то, как переписывала в толстую тетрадку её статьи из журналов, выучила наизусть книгу «Да и нет», когда училась в 8 классе, да и теперь могу рассказывать её наизусть — как «Дорогу уходит в даль…» и «Дэвида Копперфилда».
Как позвонила ей впервые из телефона-автомата в общежитии ВГИКа, и помню этот разговор лучше и явственнее, чем все, происходившие в последние дни.
Как она «взяла меня в ученицы», оговорившись, что это «не её кусок хлеба», и она будет просто читать, что я пишу (только не долго, Любаша, у меня мало времени) и со мной про это разговаривать.
«Любаша, ты написала неплохо, но нет поворота. Он должен быть, и желательно не один. Текст не может быть равнинным, у него должен быть сложный ландшафт, пригорки и ручейки».
«Любаша, вот ты выстроила все. Все сложила. А теперь нужно уронить и собрать заново».
«Я написала про „Девять дней одного года“, Нейка написала, Иннушка написала, Лева написал, и мы все написали сто лет назад, когда фильм вышел. Если ты берёшься сейчас за него, тебе надо придумать, про что. Вообще, Любаша, текст нужно придумать как конструкцию».
«Брезгуй общеупотребимыми словами. Избегай терминологии. Пробуй слово на зубок, катай его, ищи для него контекст, поворачивай так, чтобы оно звучало наново».
«Любаша, ты все ещё пишешь в стиле „хвост трубой“, как говорил мой учитель Абрам Эфрос: „Пора переходить к благородной тусклости“».
«Что значит — не пишется? Любаша, не дрызгай мне мозг. Для того, чтобы написать, надо писать»…
Когда во ВГИКе не хотели допускать меня до защиты, она построила всех своих именитых коллег писать рецензии на диплом. Ни одну не приняли к рассмотрению — «Любаша, мы для них это чистый халоймес». А потом ездила специально в Ленинград хлопотать, чтобы меня взяли на Ленфильм… Все годы до «Сеанса» любой разговор начинался и заканчивался тем, что мне нужно срочно писать диссертацию. «Майя Иосифовна, зачем?»
«Любаша, этого пока никто не знает. Ты живёшь в такой стране, что на всякий случай нужно обезопаситься чем только возможно…»
…Я ничего не могу написать толкового про своего гениального учителя, автора по-настоящему великих текстов. Потому что вместо умных мыслей во мне одна, сугубо эгоистическая, боль и она режет какими-то маленькими бестолковыми подробностями: её духи «Маженуар» в пузатом флакончике… её сигареты «Золотое руно» с вишневым запахом… её маленькая фигурка под снегом, всегда сумочка на плече и в руках пакетик — в Дегтярном переулке, по улице Усиевича, по Васильевской улице.
И была огромная жизнь, которую не перескажешь. Или потом, когда-нибудь. Вот это «когда-нибудь» сейчас отзывается страшной болью и чувством вины: когда она последний раз приезжала в Москву, я должна была к ней ехать, и какие-то важные дела (важные, как же!) задержали меня в Питере. Она никогда не сердилась, когда речь шла о ней. «Ничего, Любаша, в следующий раз». Зато в Питере в свой последний приезд (2006 год) она была очень счастлива. Мы делали с ней книжку «Обыкновенный фашизм», сеансовские мальчики (всем тогда было немного за 20) — Алёша Гусев, Петя Багров, Костя, Вася — очень нравились ей. Она называла их «внуками». Особенно нравился Вася, она говорила: такая доброта у него, можно к ранам прикладывать.
Сейчас я читаю у всех, что она была закрытым, дистанционным человеком. Но я этого не знала: она вполне себе орала на меня за плохие оценки («ты не имеешь права плохо учиться с твоей фамилией»), хохотала басом от моих рассуждений про жизнь, заботилась обо мне.
Все эти дни со мной её голос, её изумрудные глаза (ни такого изумруда, ни такого сияния, видит Бог, я больше никогда не встречала), её смех, её рукописные листы, заполненные аккуратными круглыми буквами… Все эти дни со мной понимание, что все это отныне только моя память, которая будет мучать меня.
За то, что я сейчас пишу, она не похвалила бы. Нет, не похвалила бы.
«Любаша, все это исключительно факты моей и твоей биографии»…
Но ниже вы прочтёте текст моего друга Миши Ямпольского.
Знаю, с какой нежностью он относился к ней, как ценил их разговоры, совместные поездки, работу и дружбу.
Но об этом — о нежности и чувстве огромной нашей утраты — у Миши молчок.
Текст Ямпольского — памятник её Методу учёного и мыслителя.
Миша описывает его очень точно. Точнее не бывает.
Для Майи такой некролог — за вычетом нескольких превосходных эпитетов, без которых он все же не обошёлся — был бы приемлемым.
Любовь Аркус: Пора переходить к благородной тусклости