Письма

 

Но приезжала, однако, реже, чем хотелось бы нам обеим. Последний год долго не могла собраться… Но по телефону говорили бесконечно, обо всем. Рассказывала впечатления из Москвы, о новых фильмах, спектаклях, событиях из интернета или телевидения… Говорили о людях, которых уже никто, кроме нас, не знал… Вспоминали то прошлое, которое уже не с кем более вспомнить. Когда Майя Иосифовна перестала практически пользоваться компьютером, слушая регулярно немецкие новости, мне приходилось первой сообщать ей о кончине тех или иных людей в Москве. «Как? Даня? Не может быть! О Боже! А как там Зара? Ведь мы с Даней работали вместе еще в Институте истории искусств». А когда мне пришлось сообщить Туровской о кончине Олега Табакова, то удивленно-недоверчивое восклицание «Лёлик?» сменилось длинным рассказом об их почти родственных отношениях, ее статье, когда-то написанной о нем, и всей истории ее взаимоотношений с «Современником». Почти всякий разговор заканчивался как будто бы странной для нее констатацией: «Олечка, а ведь мне уже 93, 94 и даже 95!» «Но Майя Иосифовна, – возражала я, – ведь вам еще только 94!!!» – «Ну, это уже было, а теперь 95!» Всегда считала вперед, как моя мама… «А вы, Олечка, еще девочка! Я в 68 лет только переехала в Германию».

 

Кого только не вспоминали? И конечно, много говорили о моем отце, драму судьбы которого она определила поэтической строчкой, памятной после этого для меня навсегда: «Хочу, чтоб челн мой был привязан к борту большого корабля». В какой-то момент я случайно увидела по каналу «Культура» фильм-интервью с Туровской Артема Деменка, которого совершенно не знала. Обстоятельное и объемное, в четырех частях. Сама Туровская фильмов о себе не смотрела. А я страшно удивилась, что третья серия начиналась разговором не только о моем отце, но и обо мне. За что такая честь? Еще более того удивилась, когда оказалось, что Деменок – преданный поклонник моего отца, у него не учившийся, но бегавший студентом на его лекции. Еще более неожиданным для меня оказалось, что он собирается делать фильм о моем отце, полагая, что не стоит снова обременять Туровскую новым участием в фильме. Но она сама позвонила ему с вопросом: «Артем, а почему вы меня не включаете в фильм о Суркове?» И включил, конечно! С радостью!

 

Я до сих пор счастлива, что она побывала в гостях у меня в старом моем доме, а затем принимала телефонно-компьютерное участие в обживании нового, собираясь непременно приехать в 2014 году. Разглядывая мои фотографии, писала: «Милая Оля, вид действительно прелестный и идиллический. Нью-малые-голландцы. И погода чудная. А у нас сегодня все наоборот. Ливень целый день. Погода типа Пойди-без-собаки. (Жена говорит мужу: – Дорогой, сходи в магазин, я кое-что забыла купить. – Дорогая, выгляни в окно, хозяин собаку не выгонит. – Дорогой, кто бы спорил, пойди без собаки!) Я надеюсь, Ваш дом такой же привлекательный, как вид из окна. Не теряю надежды и это все пережить в натуре. Обнимаю. М.»

 

Наша переписка обрывается мартом 2017 года, так как отношения Майи Иосифовны с компьютером явно осложнились. Проще стало поговорить с ней по телефону, хотя всякий раз она повторяла с удивленной досадой: «Олечка, я глухая», но никогда не жаловалась… Она была сильным и сдержанным человеком…

 

Я помню Туровскую очень молодой, когда она еще бывала в нашем доме, видимо, что-то обсуждая с моим отцом, наверное, статьи. Помню также в той же квартире очень молодыми ее сокурсников по ГИТИСу: Зою Богуславскую или Инну Соловьеву, в квартире родителей которой, старых большевиков, мне даже пришлось побывать вместе с моими родителями. Ведь тогда я еще действительно была девочкой, и все эти имена приобрели для меня совершенно новое значение с моим поступлением во ВГИК.

 

Трудно сейчас вообразить, какое немыслимое ныне значение в середине 60-х прошлого века имели для нас имена Туровской, Соловьевой и, конечно, Зоркой, которую мне пришлось увидеть позднее и даже породниться с ней навек. Но тогда «Портреты» Зоркой, «Да и нет» и «Герои безгеройного времени» Туровской, «Лукино Висконти» Соловьевой и Шитовой были книгами, которыми мы зачитывались, как и статьями о Тарковском «Черное дерево у реки» Зоркой, «Поэтическое и прозаическое кино» Туровской. Спорили до одури, решая, кто же из них самый-самый… Без преувеличения обожали этих первопроходцев и небожителей! Десятилетия спустя, уже в Мюнхене, вспоминая Нею Марковну Зоркую, Туровская говорила: «Ну Нейка! Она всегда была пассионарной, а я всегда предпочитала оставаться в стороне… Помню, когда она решила вступать в партию, то я удивилась – зачем? Но она не могла быть в стороне, была человеком общественно-активным, очень энергетичным. Мы были очень разными, но, как вы помните, ее потом исключили из партии, и она приняла свою долю испытаний, а меня не брали на работу пятнадцать лет и не всегда охотно печатали».

 

Так случилось, что в начале 70-х мы оказались с Туровской в одном Институте теории и истории кино, только в разных отделах. Все тогда много курили и трепались по коридорам. Помню какое-то заседание у Баскакова, связанное с Афганистаном. Я тихо бесилась и, присев рядом с Туровской в самом заднем ряду, что-то ей яростно шептала на ухо. Майя Иосифовна, оторвавшись от книги, которую она незаметно читала в отдалении от трибуны, взглянула на меня своими огромными, серыми, бездонными и всегда грустными глазами, искренне удивившись: «А зачем вы все это слушаете?»

 

После моего отъезда в Голландию в 1982 году мы встретились с Майей Иосифовной в Англии в июле 1990 года, в Херрогейте на каком-то собрании, посвященном русскому искусству, жили в одной гостинице и много времени проводили вместе. Меня пригласили туда рассказать об автобиографических мотивах в творчестве Тарковского, и Туровская отнеслась к этому выступлению с неожиданным для меня деятельным интересом. Захватила текст с собой в Москву, где он вскоре был опубликован в «Киноведческих записках». Странно, но Туровской я многим обязана в своей биографии. Когда мой суд по поводу «Запечатленного времени» еще не закончился, Туровская уже упомянула мое имя в восточнонемецком издании книги, отметив мое сотрудничество с Тарковским и отыскав даже в издательстве «Искусство» совместно подписанный договор на эту книгу под номером 8457 vom 6.6.1975. Немыслимо!

 

…Третьего марта этого года, в воскресенье, сообразив, что давно не звонила Туровской, я расположилась в кресле, рассчитывая на долгий разговор. Набрала на городском телефоне ее мюнхенский номер. Скайп не годился с самого начала из-за меньшей четкости звучания. Как обычно, услышала тот же знакомый голос: «Прекрасное явление! Ну что там делается? Расскажите! Ведь я сейчас почти ничего не знаю». Говорили, как всегда, долго и обо всем. «Ну приезжайте, Олечка! Поговорим и погуляем. Ведь мне уже 95!» – «Приеду-приеду непременно!» В эту ночь Майи Иосифовны не стало. До сих пор еще очень трудно понять, что не побредем мы с ней больше под ручку нашим привычным маршрутом до австрийского ресторанчика, расположенного рядом с ней, подробно обсуждая до этого, куда же мы все-таки пойдем, не заглянем потом непременно в обожаемое ею чайное кафе с «пончиками! Представляете, Олечка?» Не заглянем в разные магазинчики, к которым она не теряла живого интереса…

 

Сегодня, когда реальное 95-летие Туровской грянуло, хочу опубликовать в память о наших отношениях и с огромной любовью к ней несколько писем нашей переписки о моей книге о Вадиме Абдрашитове и «Левиафане» Андрея Звягинцева.

 

14 марта 2014 года Милая Оля, книжка меня достигла. Очень шикарная. И приятно, что на первой картинке оба вместе. Насчет рецензий Е.Д. тоже остроумная идея.

 

Я домучиваю текст (свой собственный. – О.С.), но появилась надежда, что в обозримом будущем управлюсь и отправлю. Надоел до хрена.

 

Пишите, не забывайте. М.

 

Милая, дорогая Майя Иосифовна!

 

Очень рада, что книжка у Вас и уже удостоилась некоторой Вашей симпатии… Спасибо большое! Если когда-нибудь просмотрите, то боязно, конечно, но и важно очень…

 

Будьте здоровы!

 

Позвоню через несколько дней. Обнимаю, всегда Ваша Оля.

 

Милая Оля, что в книжке совершенно замечательно, это соединение Ваших глав и разговоров с Вадимом. От этого она приобретает многомерность, которой нет у монографии. И то, что и Вы, и Вадим на это согласны и способны, тоже замечательно. Это еще закрывает привычный ров между режиссером и критикой. Тем самым мы узнаем и историю фильмов, которая для современного времени всегда важна и сложна, и результат, и критическую версию, которая не всегда совпадает с режиссерской – что естественно и интересно, – и замысел. Это еще диалог времен, т.к. главы написаны в другую эпоху. Это богаче, чем просто беседы с режиссером, и, конечно, богаче, чем монография.

 

Читаю с очень большим интересом, т.к. для меня очень многое (как Вы, наверное, поняли по первому письму) синхронно с моей жизнью – вернее, отношениям с кино.

 

Я не всегда со всем соглашаюсь, но это ведь тоже входит в условия книги.

 

С приветом. М.

 

Майя Иосифовна!

 

Ну вот, глубочайшее спасибо! Вы даже не представляете себе, до какой степени для меня важно услышать Вашу оценку, ведь это такое подспорье!

 

17 марта 2014 года Дорогая Оля, Ваша книжка – чтение для меня волнующее. Буду очень кратко писать по ходу.

 

1

 

Если переписываетесь с Вадимом. Нас с Юрой (Ханютиным. – О.С.) Ромм позвал на «Мосфильм» посмотреть первую складку картины («Мир сегодня». – О.С.), сказав: завтра я ее разбираю. Мы, конечно, приехали. Складку я уже плохо помню и обменяться мы мало чем успели, но помню, чего мне там остро не хватило: молодежной революции (ведь 1968–69 были об этом). Она не разрушит капиталистическое общество, но изменит весь образ жизни. Самую первую часть, которая была еще сложена во время «Обыкновенного фашизма», М.И. не тронул, она вошла в фильм. Остальное у Марлена (Хуциева. – О.С.) и Элема (Климова. – О.С.) было совсем другим.

 

А начиналось при нас и совсем иначе. Новогрудский и китаист (фамилию не вспомню) предложили М.И. делать фильм о Мао – у них была небольшая пленка. Мы же предлагали Михаилу Ильичу «безмотивное убийство». Он сказал – это очень интересно, но у меня нет сил на новое. Мы говорили, что про Мао не выйдет – не будет хроники и Китай нам не понять. Хроники не было и Мао плавно перешел в «мир-68», потом 69. А нам М.И. сказал: «А зачем вам кто-нибудь? Снимайте сами». Но Госкино, ясно, послало нас на ..., т.к. у нас не те дипломы. Это была очень интересная работа, и мы много чего тогда перешерстили. Случай был самый «безобидный» из виденных, но Романов (тогдашний министр кинематографии. – О.С.) предложил нам сделать его игровым. Т.к. мы видели настоящих участников, матерей, место действия и т.д., то актеры для нас были невозможны. Но это уже к «Охоте на лис»... С приветом. М.

 

Майя Иосифовна! Как важно, что у Вас возникают такого рода ассоциации в связи с нашими текстами. Я, конечно, сообщила это Вадиму. То есть переслала ему Ваш текст.

 

19 марта 2014 года Дорогая Оля, после диалога главное достоинство Вашей книжки, что Вы кино принимаете на грудь – я – русский народ, это обо мне. Я (и прочие) не пишем в первом лице (я имею в виду восприятие, а не грамматику) – всегда в третьем лице. Я и «они». На экране.

 

Главный недостаток: повторы. Не хватает глаза редактора. И еще слова «великий» и «гениальный». На них вообще следовало бы наложить временный мораторий.

 

Кроме того, у меня накопилось много своего. Никак не соберу вместе.

 

Вот кое-что.

 

1. «Слово» – Там ведь «конфликт» очень «розовский». Но было ощущение неромантичности, новой трезвости. С Купченко был бы другой фильм.

 

2. «Поезд» – очень хотела бы его пересмотреть. Нет ли у Вас диска? Посмотрю – верну.

 

3. «Парад» – для меня самое сильное впечатление от фильмов В.А. Я очень хорошо помню, как встала с кресла с мыслью, что они сделали картину о чем-то, чего сами не знают, и я тоже. Как ясновидящая Ванга. Если ее спрашивали, где искать Х, она говорила: «Вижу то-то...» А если не спрашивали, как я, то она говорила: «Я вижу Х – что это значит?» Фильм ведь не о том, что мужички решили прошвырнуться – тогда бы они запили. А о том, что что-то они чувствуют, происходит – что? Это потом, на сейсмографе стали видны подземные толчки.

 

4. «Плюмбум» – У Вас Плюмбум – это Иван (из «Иванова детства». – О.С.). Или Вы. А у меня Плюмбум – это Ильич (у него не магнитофон сперли, а братика повесили). Или Солженицын. Он людей использовал для своего правого дела инструментально. У него, например, машинистка повесилась, когда за ней пришли, – так для дела же. Такому типу нужно верное время и место. Вы заметили, что время и место выбирают даже лица, не говоря о характерах? М.

 

Да, Майя Иосифовна! Вы правы! О редактуре – ну конечно! Где ее взять? А самой себя редактировать, то есть переписывать снова, – не было уже ни сил, ни времени! Нужно успеть сделать «Жизнь в письмах». Насчет дисков – у меня все фильмы Вадима на кассетах, увы!

 

Насчет моей боли за «народ русский». Да, после тридцати двух лет жизни в Голландии многие мои взгляды поменялись. И как бы то ни было – история России – это хоть и очень больная, но история моих предков. Другой, как писал Пушкин, нам не дали! Ах, как многое я ненавижу там, но я не могу идентифицировать себя и своих предков ни с Голландией, ни с Латвией, откуда моя немецкая бабушка, ни с Америкой, ни с Таиландом каким-нибудь... Хотя, как вы знаете, я никогда ничего не сделала в Советской России, чтобы хапнуть свои дивиденды… Они мне были отвратительны! Но теперь многое возникает для меня в иных контекстах… Ну, об этом очень хотелось бы поговорить… И тот же «Поезд» именно о той самой народной драме, которая своему подлинному герою предпочитает «тихое, мирное, привычное» житье, которое та видимость, которая взорвется и накроет весь Советский Союз… Все это о преступных предпочтениях так называемого «советского народа», не желавшего смотреть правде в глаза… Да и кто и когда хочет в нее вглядываться? Никто и никогда, а потому все так трагично!

 

Что касается «Парада», то у меня было ощущение, кровное для меня, что от этой самой обывательщины мужики и бегут, возвращая себя и свое мироощущение в параметры, оказывается, совсем рядом существующей истории… И своей собственной, когда еще были людьми, и Большой Истории, от которой деваться некуда, она есть такая, какая она есть… И рядом с ней ощущаешь себя частью огромного континента, который дает, кстати, «ПРЕДЧУВСТВИЕ КОСМОСА», доставшегося, увы, не Абдрашитову, но Учителю.

 

Майя Иосифовна, если у Вас хватит желания все это сочинение дочитать, то самое интересное, как мне кажется, начинается со «Слуги», «Армавира» и далее через «Пьесу для пассажира» к «Магнитным бурям»…

 

Простите, что огорчаю Вас, но всякие «великие и гениальные» сама ненавижу, но вот ведь как дурно получается у самой…

 

Что касается Солженицына, то я вообще никогда не была его поклонницей, а история с машинисткой меня также разгневала… Сама я никогда никого не подставила бы. Никогда, и это ЧИСТАЯ ПРАВДА! Но вообще-то за идею я сама могла бы себя подставить. Именно за высокую идею…

 

Майя Иосифовна, я Вас очень ценю и люблю! «Бесов» тоже знаю до строчки. Обожаю! Но все это вместе так сложно объяснить в письме… Надеюсь, что в книге что-то становится понятнее...

 

20 марта 2014 года Да, Олечка, это такие материи, что писем не напасешься.

 

Но все же «Армавир». Как Вы помните, я вообще не знала о таком фильме (была в Америке), и он меня ударил по голове, как бетонная плита. Но, Оля, каких тогда хотели «парадных портретов»? Тогда была одна чернуха, а иконой было «Покаяние». Куда привела «дорога к храму» – другой вопрос (я этот фильм не очень люблю). Просто «Армавир» был очень метафизичен. И страшен (надо было бы еще давать контекст, главные фильмы года). А эйфория была, что можно делать чернуху.

 

Что у Вадима замечательно и поразительно – это его отношение к сценаристу. Это для советского режиссера не типично.

 

С Сашей Миндадзе тоже очень интересно – ведь Толя Гребнев (он же Густав Айзенберг, я же с ним в ГИТИСе училась) сценарист Райзмана. Это те «отцы и дети», которые у нас составили целую фрейд-плеяду. (Толя Эфрос – Дима Крымов; Юрий Герман – Алексей Герман и проч.) А почему они с Миндадзе расстались? Просто он захотел сам снимать?

 

С приветом. М.

 

21 марта 2014 года

 

Милая Майя Иосифовна!

 

Насчет их расставания точно не знаю, но могу сказать следующее. Они долго работали над сценарием «Космос как предчувствие», а Вадим снова и снова оставался не удовлетворенным результатом, снова хотел поправок и доработок, доведения до совершенства… А Саше, видимо, все это надоело, и он отдал этот сценарий Учителю. Видимо, как-то совершенно неожиданно для Вадима…

 

Милая Оля, действительно, у Вадима с начала и до конца был свой отдельный путь в советском и постсоветском кино. Это удивительный случай, и замечательно, что Вы об этом написали, иначе именно по этой причине он бы растворился. В отличие, например, от Германа, о котором все знали, что он «не такой, как все».

 

У него, действительно, все фильмы разные, а мотив общий: время и люди. Оказалось, я не видела тех картин, которые были после. Спрошу у Валеры, м.б., у него есть «Пьеса» и «Бури». «Танцора» видела во время какого-то приезда – Вы правы, о войне, но совсем с другого боку. Война как атмосфера. Я помню очень сильное явление Чулпан и «Казбек» некстати. И это чувство подфальшивленности, о которой Вы пишете, – эти лжеказаки, люди, занявшие лжедом – как-то все сдвинулось и все выдают себя не за тех или гибнут. Хорошо помню этот странный их приезд.

 

Вы правы относительно мотива поезда у Вадима – какая-то временность пребывания: прибыл – убыл, куда – другое дело. Может быть, и «туда».

 

Мне не кажется, что у него дело о «творце». Это уже религиозный взгляд. Скорее о какой-то силе гравитации (не только физической). Которая, по Эйнштейну, «искривляет пространство». О «космосе» (условно). У Вадима присутствует это «что-то» как предчувствие.

 

Я, будучи нерелигиозной, сформулировала себе идею «бога»: бог – это то, чего я не знаю о космосе. А знаем мы, может быть, только краешек. Буду дочитывать. Напишу. М.

 

Майя Иосифовна, его фильмы затягивают, как воронка… Никак не вынырнешь…

 

А что касается религиозности, то это не из его фильмов, но возникает ощущение злого замысла, будто вовремя не успеваешь прочухаться, а уже становишься своим перевертышем...

 

Но ведь это же и есть – человек и время.

 

Да-да! Именно так!

 

29 марта 2014 года Милая Оля, книжку дочитала и все собираюсь написать, но как-то замызгалась и замоталась.

 

Книжка очень меня порадовала, она цельная, осмысленная и устремленная к своей теме (как и сам кинематограф Абдрашитова, впрочем, несмотря на разницу фильмов). Как я Вам уже писала, Вы отождествляетесь с экраном, и это создает сильную энергетику (я, например, должна отойти и писать со стороны, как наблюдатель).

 

Последние фильмы я не видела, но короткий заключительный разговор для меня оказался неожиданным и взрывным в двух отношениях.

 

Одно мне очень знакомо и понятно: кино не литература. Когда-то я писала статью «Давайте искажать классиков» (ее, ясно, переименовали) на примере «Попрыгуньи». То есть у Чехова техника «развеществления», а кино овеществляет все обратно и получается – чем ближе, тем дальше. И т.д.

 

Другое – идея, что родись оно (кино. – О.С.) на востоке, могло бы получить и другой алгоритм. Это поразительная мысль. Действительно, когда я попала в Индию, это был переворот сознания: европоцентризм кончился, мы оказались одними из... Вадим прав, у них иначе устроена модель искусства. Например, каллиграфия – искусство и философия сразу. Нарисовать символ – совершить действие. Но даже в нашей системе координат у них другое видение цвета – яркое и чистое, почти без полутонов – там же солнце восходит, а у нас заходит (в Индии это очень понятно). Другой смысл движения – оно одновременно может быть ритуальным, символическим. Или – Расёмон – все говорят разное и все правду. В общем, есть возможность выхода в «другое». Или даже уровень натуральности в японских картинах про якудза. Короче, здесь есть у него какое-то «прозревание» – не знаю, как выразиться точнее.

 

В целом же, Олечка, я Вас всячески поздравляю с выходом книжки! Вопрос только: Женя Вигилянская просто для галочки поставлена? На самом деле она же супер.

 

С приветом. М.

 

Майя Иосифовна, Вы даже не представляете себе, как мне важна Ваша оценка!

 

Ведь чаще всего нынешние коллеги, отгуляв банкеты, слова не говорят… А тут ВАШЕ слово!

 

А я человек в себе неуверенный…

 

Но! Купила новую машину, игрушку себе на старость, и очень хочу покатать Вас по Голландии… Ну, что у Вас со второй половиной мая?

 

Всякого Вам добра!

 

Ваша Оля.

 

Да, Майя Иосифовна, забыла о Вигилянской!

 

Она моя подруга с двенадцати лет, то есть с момента переезда на Ломоносовский, куда она попала со своим реабилитированным отцом и матерью с поселений. Она была первым корректором книги. Это не человек, а чистое золото! Я знала ее семью и маму, Инну Густавовну Ландау, я тоже прекрасно знала, она даже как-то нежно ко мне относилась всегда. И книга ее «Любить и верить» стоит ее подарком на книжной полке на Ломоносовском.

 

31 марта 2014 года Милая Оля, а что же Женя не посидела с Вами с текстом? Можно было подчистить повторы.

 

Но все равно – замечательно, что книжка есть.

 

Меня очень завлекла мысль Вадима о потенциальном «восточном» пути, где физика и метафизика, знак и символ и прочее не разделены, как в европейской модели, а слиты. Спросите его поподробнее. Как и о цвете, например (разница не вкуса, а зрения). Тут что-то очень интересное, хотя едва ли практическое.

 

Очень хочу добраться до Вас. Но сейчас надо спихнуть свой текст. С приветом. М.

 

Майя Иосифовна, насчет Жени Вигилянской… Не знаю… Наверное, она отчаялась?

 

А что касается Вадима, то Ваше соображение и вопрос ему переслала.

 

Обнимаю, Оля.

 

Женю Вигилянскую, мою подругу детства и замечательного филолога, я попросила отредактировать книгу, которая ей очень нравилась. Мы вели замечательные, длинные разговоры, но дело шло на удивление медленно. Позднее я поняла, что она, видимо, уже была больна, но еще не подозревала об этом, сообщила мне уже позднее.

 

Милая Оля, вообще-то в середине мая я по идее (и приглашению) должна быть в Бремене. Это ганзейский город, тем самым он, должно быть, сравнительно недалеко от Амстердама. Проверьте, пожалуйста. Вдруг можно даже поездом доехать? Это было бы куда проще, чем из Мюнхена. Подумаем?

 

Кстати, я думаю, книжка Жене, как и мне, просто понравилась. А ущемлять права автора, в том числе на повторы, нынче не принято. Я когда-то очень любила Витю Демина, как моего редактора, за минимум вмешательства. Наверное, и Женя так же. Это я старая склочница! С приветом. М.

 

Мои письма Звягинцеву, пересланные Туровской 4 февраля 2015 года по ее просьбе после нашего телефонного разговора о просмотренном ею «Левиафане».

 

Дорогой Андрей,

 

Только что мне, будучи в Амстердаме, удалось посмотреть ваш «Левиафан».

 

Горячо поздравляю Вас с выдающейся работой!

 

Визуально-изобразительный образ смертного греха потрясает своей всепожирающей мощью. Этот образ живет на экране, перекатывается волнами, громоздится черными скалами, дышит холодом в ухо, подмораживает прежде, чем сожрать до конца. Оторопь берет от его правдивости, правдивости как чудовищной правды будто бы «простой» каждодневной жизни. Что там коррупция? Душа черна! Это всеокутывающее пространство мрака, конечно, внутреннего, безбожного. Греха, падшего на землю и овладевающего ею особенно выразительно в сегодняшнем русском пространстве. Страшно!

 

Это одна из самых подлинно религиозных картин, мною виденных. Спасибо!

 

О.С.

 

Второе письмо после прослушивания программы «Культурный шок».

 

Андрей, Вам о Вашем фильме сейчас очень много пишут… Но, будучи человеком, может, излишне страстно-эмоциональным, не могу удержаться от «помощи» Вам, когда Вы так мялись, оправдываясь перед Лариной, отчего люди такие все-таки «нехорошие», пишут всякие подножные письма и что же делать зрителям, если они так огорчились совсем к финалу картины?

 

Ну зачем Вам объяснять ей, что люди бывают разные и хорошие тоже, и Вы таких много встречали в юности, а кто-то их совращает и так далее? Добавлю, что разные времена предлагают разные соблазны для «хороших» людей. Да людей просто… Простите, но не о том, как мне кажется, нужно было говорить после созданного Вами нового, грандиозного по выразительности образа нашего времени в его конкретных приметах...

 

Андрей, может быть, Вы и впрямь сами не осознали (так бывает с художниками), что сняли, как мне кажется, картину в высшей степени РЕЛИГИОЗНУЮ, то есть побуждающую осознать в полной мере жизнь человека в ПОКИНУТОСТИ Им. Не важно, верующий ты человек или нет. Но Ваша картина вопиет о грехе в мире (нашими приметами – повторю – расцвеченного), греха мелкого и космического – ЛЕВИАФАН! Чувство ужаса осознания своей сопричастности этому миру во внутреннем сопротивлении ему – и есть гуманистический итог картины!

 

Что же говорить о «плохих» людях, если эти люди сами по себе чаще склонны отдаться греху, чем добродетелям… Что тут ахать и поражаться человеческому несовершенству, будто маленькие? (Это я все в связи с интервью)… Когда Ваша картина вопиет о грехе не только соблазняющем извне, но и постоянно подгрызающем изнутри... В этом смысле вспомнишь специфичность существования героев Бергмана в «обездуховленном мире»… Это так мучило сына пастора…

 

Просмотр картины потрясает новым осознанием всевластия греха, поражает не потому, конечно, что мы впервые узнали об этом и никто об этом ПРЕЖДЕ не говорил – ничто не ново под этими небесами. Но мы узнали и почувствовали это дыхание греха рядом с нами и в наших аксессуарах, в восприятии нового ВАМИ СОЗДАННОГО художественного опыта! Нового, чрезвычайно выразительного образа этой рядом с нами расположившейся жизни, для кого-то мучительной, а для кого-то притягательно сладкой. Грех соблазнителен, даже если он рядится в разные костюмы и прикрывается самыми «благородными» целями вроде «патриотизма», борьбы за «моральность» с «плохими» людьми или уничтожением «не нашего театра»… Все не впервой и чего же этому удивляться, разговаривая не о фельетоне каком-то, но о «Левиафане»?

 

Ваш фильм я посмотрела дважды, чтобы снова пережить трагическое осознание себя в причастности к этому страшному миру без Бога. И вот этот ужас осознания всевластия Левиафана в НАШЕМ мире и есть главное гуманистическое ПРИОБРЕТЕНИЕ зрителя к финалу картины. Главное художественное открытие картины – в умении создать образ нашего современного мира, аутентичный Вашему восприятию и вписанный в историю нашего горестного Бытия. Это не какая-то конкретная история победы бездушного чиновника над беззащитным маленьким человеком. Это не из Салтыкова-Щедрина, это скорее из Шекспира. Да, и жертва с палачом – оба по-разному изъязвлены изнутри разными пороками жизни, не защищены, черт побери, тем самым Богом, без которого человек мельчает или становится агрессивным ничтожеством. Конечно, многие знают разные истории и разную муть, но осознавая и переживая все это вместе так, как Вами создано, раненое сердце и ум жаждут воздуха, осознавая жизненную необходимость лечиться… Чтобы жить и уважать себя. Вот и весь ГУМАНИЗМ картины!

 

Чего же удивляться Вам вместе с интервьюером, как ведут себя люди в Самаре, и что-то мямлить следом за ней после всего того, ЧТО и КАК вы показали?

 

С уважением, Ольга Суркова.

 

P.S. Кстати, хочу пересмотреть «Возвращение» после «Левиафана» и «Елены»… Когда-то я не разделила по его поводу чрезмерного, как мне тогда показалось, преувеличенного общего восторга… Интересно, как посмотрю теперь…

 

5 февраля 2015 года Милая Оля, спасибо за присланные письма. Я думаю, Звягинцеву не так было просто справиться с этим потоком эмоций, ведь до этого надо было совладать с противоположным. Кроме того, он живет «в предлагаемых обстоятельствах» – бюджета, проката и проч.

 

Олечка, признаюсь Вам, я нерелигиозна (теперь в этом приходится признаваться под сурдинку). Но человечество, кроме богов, придумало добро и зло, этику и мораль, стыд и совесть, т.е. имена (а они всегда условны) можно найти и кодируя их иначе, а суть та же.

 

Заметьте, что добро в жизни иррационально и безвыгодно, а зло приносит разнообразные дивиденды. Еще страннее, что в жизни и в культуре образ добра плохо удается, кажется неинтересным (разве что в музыке), в то время, как зло богато возможностями, поворотами и сюжетами. А в человеке то и другое присутствуют и борются – конечно, гораздо легче, когда есть религия, – сейчас это очевидно, но ведь и от себя никуда не денешься: с кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой. Да и вселенная тут как тут. Лем назвал это «среди звезд нас ждет неизвестное» и написал «Солярис». А я про себя говорю: бог – это то, чего мы не знаем о космосе. А никогда не узнаем, сколько мы знаем...

 

Простите за глупости, но даже этот бестеневой северный свет у Звягинцева создает ощущение разлитости зла...

 

С приветом. М.

 

Да, да, Майя Иосифовна, именно так, начиная с конца Вашего письма – об «ощущении разлитости зла», везде и всюду... как я пишу, «дышит в ухо»… Я это просто физически, кажется, ощущала… Всепроникновение зла! Это самое сильное и впечатляющее, что есть в этой картине… Человек хоть и противная чаще, но только щепка в бесконечном океане зла… В котором одни чувствуют себя привольно, другие скукожились от безнадежного ужаса… Это все у Звягинцева необыкновенно сильно именно в ощущении, прежде всего…

 

А про «религиозность»... Майя Иосифовна, хоть я и верующий, в сущности, человек, но о религиозности в данном случае говорю более метафорически, как об утере Добра, Веры в некое желаемое идеальное Право… Как о неощущаемости ТОГО, на что можно и впрямь опереться, как на Веру в Лучшее, которое тоже существует вот где-то… Мораль, Этика... Трактуйте, как хотите… Но это то, чего в пространстве «Левиафана» нет, и это болезненно ощущаешь, тебе больно и одиноко совсем, страшно, я бы сказала… Это вот что-то такое по всеохватности враждебного пустынного пространства – очень бергмановское… Приклониться некуда!

 

Кстати, для меня отчего-то, может быть, самым страшным куском картины был их пикник… Вот именно там я совсем потеряла всякую надежду… Жутко было наблюдать за их развлечениями на природе...

 

А что касается «многосюжетности» и интересности Зла… Ну конечно! Сколько было шуток о том, что же делать бедному праведнику в раю, если там не покурить, не покутить, с бабой не переспать и так далее? Добро выглядит скучновато и плохой предмет для искусства… Безусловно!

 

Но если можно говорить о катарсисе применительно к «Левиафану», то я его пережила именно в своем отчаянном нежелании сливаться с тем миром, так остро ужаснувшим меня снова…

 

Вот как-то так…

 

Нежно Вас обнимаю, скучаю, люблю, Всегда Ваша, Оля.

 

Да, милая Оля, мы называем вещи разными именами, но говорим о том же. Для меня тоже сцена пикника была одной из самых безотрадных, главное – как и в «Елене» – потому что это «нормально».

 

Что касается этого парадокса искусства, то оно, м.б., и возникло, чтобы зло как-то уловить в свои сети, обезопасить человека, что ли. Но сейчас злом скорее любуются и уж во всяком случае оно кажется естественным.

 

Когда мы делали «Обыкновенный фашизм», то решили, что много «ужасов» показывать не надо. К ним привыкают, и они теряют вирулентность.

 

Я думаю, что опыт массового убийства наших двух режимов, который всосался в повседневность целых поколений, убил необходимый «страх и трепет» перед злом и человек разучился даже собственную жизнь уважать и ценить.

 

Странным образом, но в советские времена мы и без всякой религии внутренне сопротивлялись и контролировали свои поступки. А сейчас, когда градус внешнего давления упал – упал и градус сопротивления.

 

Может быть, эта постсоветская религиозная истерия как раз от того, что человек на самого себя, не говоря на других, больше не полагается.

 

Посмотрим, что с фильмом будет. Я не желаю ему Оскара (который именно поэтому ему могут дать), чтобы не развязалась очередная свистопляска под девизом «Я не смотрел, но скажу...»

 

С приветом. М.

 

Да, да и да, милая, милая Майя Иосифовна, то же ощущение! Катастрофичности самого нашего человека. Видно, не вынесли нового круга перетряски, переделки, перекроя… Потерялись совсем… Нутро как-то, видимо, надломилось…

 

Правильно, правильно… «Елена»! Конечно! Опереться внутри не на что, изнутри все сожрано… Потому, конечно, так страшен пикник… Люди вроде и ничего себе, но совершенно полые и страшные… От нечего делать на все готовые… Ничто не удивит, как возможность… Так как-то что-то натворить… Все естественно и привычно…

 

Ведь нет в «Левиафане», с моей точки зрения, НИ ОДНОГО, грубо говоря, «хорошего» человека, которому просто сочувствуешь и сострадаешь от души, со слезами… У меня был ужас, но не было слез, на которые я так падка… И тут я не верю, как зритель, заверениям Звягинцева, что герой Серебрякова «хороший, добрый» парень, угодивший в жуткую передрягу… Парень, может, и неплохой, но тоже какой-то подпорченный, как и все остальные… И сын его… Ведь думаешь в подсознании, что ничего хорошего и из этого мальчика не вырастет… И не потому, видимо, что кто-то из них виноват, а потому что ЗЛО, персонифицированное губернатором, их как-то в корне и на корню уже сожрало, подрубило… Вот страшное дыхание нашей истории на сегодняшний день! Истории – Левиафана!

 

И мне кажется, что при всех дурных параметрах наших былых времен веры в жизнь, видимо, было больше… Знали, чему сопротивляться, и даже верили в ясную целесообразность этого сопротивления, надеялись на лучшее… А теперь надежда... только на Бога вместо КПСС… Я согласна, что именно отсюда такая массовая «религиозность»…

 

Обнимаю Вас и люблю, Оля.

 

6 февраля 2015 года Да, Олечка, в каком-то смысле, может быть, нам даже было проще: мы хотя бы знали, чего не хотим и чему сопротивляемся. Пусть «это» навсегда, но писать надо вопреки «партийной критике», стараться писать правду. Хотя бы...

 

Но мне все-таки было жаль и этого наивного обитателя чеховской терраски в условиях мерзлоты, и жену, которой некуда приткнуться, и гостя из Москвы – может быть, они и неплохие люди, но ухватиться никому не за что – энтропия. Все съезжает на нижний уровень, зло расползается по жизни.

 

Может быть, и эта имперская истерия от того же.

 

Когда-то мы подбирали кадры фюрера, а сейчас я стала соображать, как случилось, что нация бросилась за ним.

 

Хотелось бы покинуть этот мир в более оптимистический момент.

 

Будьте здоровы. М.

 

13 февраля 2015 года Милая Оля, бегала все эти дни по врачам, так что дома меня было застать трудно. Позвоните перед отъездом в Москву – я в очень паршивом и виде, и настроении.

 

Даже новости включать не хочется, – тоска, тоска... Не пропадайте. С приветом. М.

 

Милая, милая, Майя Иосифовна!

 

Пропасть я не могу, ну никак… Я очень о Вас скучаю и много думаю.

 

Постараюсь прямо-таки завтра дозвониться. Не тоскуйте!

 

Ваша Оля.

 

5 декабря 2015 года

 

Милая Оля, Вы позвонили в ту минуту, когда я вошла с улицы, замерзшая, и нацелилась согреться горячим супом. Я надеялась, Вы перезвоните попозже. Но вихрь светской жизни унес Вас...

 

Я пыталась прозвониться Вам по моему городскому, но без успеха.

 

Дело за Вами.

 

Обнимаю. М.

 

6 декабря 2015 Милая Оля, Вы пропали из моей картинки вместе с «Тихим Доном».

 

А я сегодня пребывала в полном отпаде, благо в воскресенье все closed, и, странным образом, валялась в постели с двумя номерами «Искусства кино», которые мне кто-то привез из Москвы.

 

Очень странное ощущение, как будто совершаешь путешествие на «тот свет». Не в том смысле, что там покойники, а ты живой – скорее, наоборот – но на другую половину шарика. Ведь все эти медийные проблемы в разных их вариантах мне недоступны. Отчасти, потому что глухая, а отчасти, потому что никаких продвинутых ю-тьюбов я не употребляю и дальше ТВ (который тоже включаю в основном по поводу «Новостей», причем местных) в мире медиа не продвигаюсь. Да и новости смотрю больше в компе.

 

А если включаю свои вечерние крими, то в лучшем случае отличаю покойника от детектива – дальше тишина.

 

Кое-что (т.е. кое о ком) из ИК расспрошу Вас, ведь для меня это только имена, без обеспечения.

 

Обнимаю. М.

 

Милая Майя Иосифовна, я в гостях. Завтра позвоню. Соскучилась!

 

11 декабря 2015 года послала Туровской финал дневника моего отца.

 

12 декабря 2015 года

 

Дорогая Майя Иосифовна, чтение этого куска записок и вправду дело нелегкое, так что Вы свободно можете их не читать вовсе. Вы интересовались, и я послала, но ни в коем случае я не буду в обиде, если Вам это покажется ненужной нагрузкой. Никак, пожалуйста, себя не принуждайте и не думайте, что я от Вас этого чтения ожидаю… ПОЖАЛУЙСТА! Договорились?

 

Я сегодня была в полном разладе с собой и не смогла Вам позвонить, но завтра во второй половине дня непременно собираюсь это сделать…

 

Что касается Антоновой, то она в полном порядке, сделала сейчас какую-то декабрьскую выставку – все на своем месте, и она по-прежнему пребывает на троне!

 

Обнимаю, Оля.

 

13 декабря 2015 года Милая Оля, это и вправду дело нелегкое. Тем более для меня – ведь я Вам рассказывала о разговоре насчет «это навсегда».

 

Вспомнила и Фадеева.

 

Странным образом, это коснулось людей с сильным умом, которые не просто жили «по обстоятельствам», а сделали сознательный выбор. И ошиблись. И расплатились.

 

И, между прочим, Вы тоже сделали выбор, а не «по обстоятельствам»!

 

Какой-то классицизм. Как в жизни не бывает. М.

 

Да, дорогая Майя Иосифовна, я давно уже поняла, что реализм – это самая страшная штука!

 

Да, Олечка, жизнь – это пострашней, чем «Фауст» Гете.

 

С приветом. М.

 

26 июля 2016 года Артем Деменок переслал фильм о моем отце, Е.Д.Суркове, в котором Туровская принимала участие.

 

Дорогая Оля, дорогой Артем, вы мне не поверите, но я никак не могу посмотреть диск, т.к. начисто забыла, как это делается!

 

Третий день пытаюсь включить его без успеха!

 

Сегодня мне казалось, что вроде я все правильно делаю, но... изображение пошло, а звука нет как нет. Правда, у меня сложное включение через три пульта, но все же!

 

К сожалению, у меня бывают такие провалы памяти, тем более я очень давно не пользовалась проигрывателем.

 

Если не вспомню, что я упускаю, то придется ждать Борю. Еще раз, sorry!

 

Кстати, Артем, что до моего собственного изображения, то оно привело меня в ужас! Вроде как местная Баба-Яга. Когда тебе столько лет, надо забыть про фотки и пленки. Лучше уж как-то за кадром, что ли. Подумайте, Артем, чем можно это изображение прикрыть.

 

С извинениями за собственный идиотизм.

 

Только что звонил Боря, обещал завтра зайти. Попрошу его показать мне, как включать.

 

С приветом. М.

 

26 июля 2016 года

 

Милая, дорогая Майечка Иосифовна, очень поздно обнаружила Ваше письмо. Завтра вечером непременно позвоню!

 

Что касается вашего изображения, то Вы сами мне советовали на собственное изображение не смотреть, когда я своим тоже была не довольна. Я о себе значительно лучше думала, как Вы говорите, глядя на себя изнутри…

 

Конечно, все мы не молоды, но, дорогая Майечка Иосифовна, Вы замечательны и прекрасны в восприятии тех, кто наслаждается Вашим обществом, Вашим образом мыслей, Вашей манерой говорить, Вашим умом и вашим интеллектуальным аристократизмом… Да, всех Ваших завораживающих достоинств не перечислить… Просто нужно довериться зрителю, который с благодарностью Вам внимает... Не знаю, как Вы отнесетесь к фильму, но я счастлива и горда Вашим участием…

 

Завтра поговорим. Нежно Вас обнимаю и люблю, Оля.

 

24 августа 2016 года Милая Оля, выкиньте из головы Ваше неудачное путешествие – это всегда совокупность каких-то обстоятельств – ну не сложилось – так бывает (мои, например, «обстоятельства» всегда со мной – omnia mea mecum porto – это хуже).

 

Плюньте. Живите дальше. Насморк и кашель дома пройдут.

 

С приветом. М.

 

30 августа 2016 года Милая Оля, никуда не гожусь: в смысле не больна, но и не здорова. Муть.

 

Надеюсь, Вы в порядке. М.

 

30 августа 2016 года

 

Милая, дорогая Майя Иосифовна, я так хочу быть рядом с Вами. Надеюсь, что это состоится через пару недель…

 

Крепитесь, родная моя… Может быть, Вам каких-нибудь витаминов напихаться?

 

Позвоню сегодня попозже.

 

Мне лучше, заставила себя на машине съездить в магазин. Не хотелось, но сбылось. Сварила грибной суп.

 

31 августа 2016 года Приятного аппетита! Авось увидимся. М.

 

Милая Оля, не поддавайтесь! На провокации эпидемии, климата и проч. Будьте здоровы, это главное.

 

Про книжку расскажете и покажете. Надеюсь, как-нибудь все же повидаемся.

 

Я не ОК, но постараюсь. Давление, сволочь, скачет, как мартовский заяц.

 

Пишите, всем знакомым привет. М.

 

19 декабря 2016 года Олечка, когда Вы мне звоните – ждите долго: я просто не успела взять трубку.

 

Попробуйте еще раз! М.

 

До сих пор мне порою кажется, что я могу позвонить... Майя Иосифовна, во сне даже с Вами гуляла как-то, в черно-белом изображении, а потом меня попросили взять ваш мобильный телефон с собой... А Вы пошли дальше...