Пигмалион в кадре. Эмиль Лотяну и его актеры

Сложные, имеющие глубокие антропологические и психологические последствия, отношения режиссера и актера продолжают оставаться terra incognita в мировом киноведении. <...> В кинематографе же существование актера на экране обрамлено богатством кинематографической выразительности: монтажом, ракурсами, ритмом, музыкой, пейзажем и т. д. <...> Именно в кино артист восполняет отсутствие прямого диалога со зрителем благодаря гипнотическому эффекту самоотождествления с киноперсонажем <...>. Этот феномен позволил нам выдвинуть гипотезу о том, что именно титульный персонаж фильма берет на себя в XX веке социальную и духовную миссию мифологического героя.

<...> Эта трансцендентная идентификация обязана революционному открытию Дэвида Уорка Гриффита — крупного и сверхкрупного плана в кино. <...> Рискну предположить, что кинематограф стал искусством особого резонанса в человеческой душе именно во втором десятилетии XX века, когда в великолепном фильме «Нетерпимость» зрители заглянули прямо в глаза персонажам <...>.

<...> Поскольку этот важнейший процесс в кинематографе Эмиля Лотяну проявляется на сложном и загадочном уровне взаимного познания и исповеди, данная корреляция будет рассмотрена сквозь призму антропологической и психоаналитической оптики. <...> Визуальная конкретика кинообраза неожиданно приводит к «шоку от фатального несовпадения внутреннего образа вымышленного персонажа с тем, что воплощает актер».

Эмиль Лотяну — один из редчайших режиссеров, осознающих феномен актерского искусства «как божественный процесс» <...>. Кажется, что режиссер <...> умеет пробудить в своих актерах <...> мечту о добродетельном существовании. Таким образом, он помещает их в контекст вечности «родовой души», инициируя их к повторному открытию в собственном существе этических добродетелей.

<...> в «пальмаресе лирических героев режиссера Эмиля Лотяну доминирует по весу исповедальных валентностей образ героини, а не героя». <...> Во всех своих лирических героинях <...> он зачарован светом совершенной женщины, дающим импульс вечным поискам романтиков. <...> Интуитивно чувствуя грандиозность чувства Эмиля Лотяну к Женщине, все исполнительницы страстно влюблялись в кинематографиста <...>. Той самой жестокости, что определяла безвозвратное расставание с его возлюбленными, когда режиссер обнаруживал неспособность живого существа постоянно жить на высоте зноя богини.

<...> Ибо отношения режиссера и лирической героини, движимые пигмалионовской парадигмой, складываются в цельную и неразрушимую формулу созидания Женщины из собственной плоти <...>. Ни один другой режиссер не сумел впоследствии вложить в уже состоявшихся актрис (Светлану Тому и Галину Беляеву) ту бурную страсть <...>, и они остались в подлинном смысле актрисами одного режиссера — Эмиля Лотяну.

Модель эллинского скульптора <...> проявляется в гораздо более сложной формуле, когда речь заходит об актере — исполнителе роли лирического героя. <...> С актерами-исполнителями ролей лирических героев взаимодействие режиссера и актера носило ab initio гораздо более конфликтный характер: первый, своей сильной волей и деспотической собственнической натурой, держал <...> второго в неизменно деморализующем состоянии перманентной растерянности. <...> исполнители мужских ролей трактовались не как близкие существа, а скорее как соперники и конкуренты.

<...> Внешние проявления, часто столь несправедливые, даже жестокие по отношению к актерам, ни в коем случае не означали ненависть и вызов, а скорее интимность семейных отношений. Почти все бессарабские актеры <...> считались режиссером его детьми.

<...> Подлинное исполнение в пространстве интимной связи «родитель – ребенок» было суждено Эмилю Лотяну при встрече с Григоре Григориу. Три emblematic персонажа <...>: Сава Милку, Раду Негостин и Лойко Зобар, сыгранные Григоре Григориу с полной самоотдачей, воплощают идеального мужчину. <...> Григоре Григориу по собственному выбору становится робким Санчо Пансой режиссера. <...> Не осознавая того, не из страха, а из обожания перед силой таланта режиссера <...>, актер остался его самым преданным другом и поклонником навсегда.

<...> Иной тип общения <...> кристаллизуется между Эмилем Лотяну и Сандри Ионом Шкурей. Здесь <...> вырисовывается скорее связь братской сути. <...> Сандри Ион Шкуря выносит на экран не конкретного персонажа, а то, что мы могли бы назвать вечной мукой поиска экзистенциального смысла.

Гораздо сложнее и напряженнее сложились отношения Эмиля Лотяну с Михаем Волонтиром — исполнителем роли Михая Адама в фильме «Это мгновение». <...> Молчаливый, но упрямый актер <...> яростно сопротивлялся экстериоризации внутренних переживаний своего героя, а также экспансивному и патетическому стилю темпераментного режиссера. <...> Таким образом, усмирение интровертной натуры актера осуществлялось не столько диктаторскими методами <...>, сколько пленением главными духовными добродетелями. Единственное, чего не смог простить Эмилю Лотяну Михай Волонтир, касалось того факта, что режиссер прибег к молчаливому раздвоению роли, озвучив ее собственным голосом.

В случае «дуэли» с Сергеем Лункевичем ситуация оказалась самой сложной <...>, поскольку Эмиль Лотяну в своем кульминационном фильме «Лаутары» более не имел никаких шансов применить пигмалионовский метод в сотрудничестве с Сергеем Лункевичем — музыкантом <...>, который всю жизнь прожил под знаком этих анонимных музыкантов-пиллиримов. <...> Сергей Лункевич также обрел в трагической фигуре Тома Алистара собственное альтер эго, априори став соперником режиссера. <...> Очередной этап в отчуждении артиста <...> породило второе вмешательство режиссера <...>, когда Лотяну озвучил собственным голосом потрясающие монологи Тома Алистара. <...> Сергей Лункевич <...> не мог не почувствовать себя не только оскорбленным, но и преданным.

<...> Что касается сотрудничества Эмиля Лотяну с прославленными русскими актерами, мы сразу замечаем парадокс. Яростная критика «московских» фильмов шла вразрез с явным удовлетворением со стороны опытных актеров <...>. Это значительное расхождение объясняется тем, что в самом разгаре унылой тоски застоя <...> бессарабский режиссер покорил состоявшихся мастеров виртуальностью бегства в пространства самых загадочных зон человеческого существования.

<...> В телевизионном интервью Олег Янковский признался, что он впечатлен Эмилем Лотяну <...>, в котором он открыл в себе неожиданную актерскую грань. Так, роль Камышева стала поворотной в биографии артиста, покинувшего пресную территорию социального героя в пользу романтического. <...> Не думаю, что было бы преувеличением констатировать тот факт, что именно страстный неоромантик Эмиль Лотяну открыл у уважаемых русских актеров творческие валентности, не эксплуатировавшиеся отечественными режиссерами. Ибо именно вечные отголоски «родовой души» (Карл Густав Юнг), трепещущие в творчестве режиссера, пробудили в их внутреннем форуме ностальгию по вечному человеческому.

<...> Неисследованная территория процесса обретения, отчуждения, взаимного разочарования и, в конечном счете, примирения во имя искусства между режиссером и артистом содержит, несомненно, скрытые залежи в графе психоаналитического измерения кинематографического акта.

Плэмэдялэ А.-М. Триада режиссер — лирический герой — актер в творчестве Эмиля Лотяну: психоаналитический спектр [Triada regizor – erou liric – actor în creația lui Emil Loteanu: spectrul psihanalitic] [Текст] // ARTA. — 2018. — E-ISSN 2537-6136. — P. 70–76.